В исполнении Павла Серебрякова

Н. Растопчина

Среди советских пианистов П. Серебряков является одним из самых талантливых и ярких интерпретаторов С. Рахманинова. В его репертуаре — Второй и Третий фортепианные концерты, Вторая соната, шесть «Музыкальных моментов», «Вариации на тему Корелли», «Элегия», «Мелодия», «Полишинель», «Юмореска», этюды-картины, прелюдии и т. д. По духу своему, по стилевым и художественным особенностям музыка Рахманинова близка П. Серебрякову.

Еще в начале его концертной деятельности критика отмечала масштабность, инициативу, темперамент как самое отличительное в игре молодого музыканта. С годами облик пианиста менялся. Совершенствовалось мастерство, появлялись сдержанность, глубина, строгая мужественность. Но в одном отношении его искусство оставалось неизменным: в искренности чувствований, страстности переживаний, ясности мироощущения. Эти черты творческой личности артиста привели его к музыке С.Рахманинова, а индивидуальные особенности пианизма — превосходная техника, большой певучий звук, огромные динамические ресурсы, гибкий, упругий ритм — позволили раскрыть мир рахманиновских образов свободно и широко.

История интерпретации музыки С. Рахманинова не знает столь различных, а иногда и противоположных толкований, как это имеет место, скажем, в отношении творчества А. Скрябина или С. Прокофьева. И все же каждый подлинный художник-исполнитель открывает в рахманиновском творчестве новые грани, естественно выявляя то, что ближе его индивидуальности. Так, например, Л. Оборин ярче всего передает светлое, лирическое начало в рахманиновских творениях; у М. Гринберг — большая внутренняя сила и мужественность; характерность, «картинность» рахманиновских образов подчеркивает С. Рихтер. Свой Рахманинов и у П. Серебрякова. Пианист раскрывает прежде всего глубокую человечность этой музыки. Человек и мир его чувств, мыслей, стремлений в центре интерпретации артиста.

Ближе всего ему образы лирико-драматического и, особенно, трагедийного характера. Именно в этой сфере получает наиболее полное выражение «личная тема» исполнителя. Поэтому из прелюдий П. Серебрякову более всего удаются соль-минорная и си-минорная. Типичный для С. Рахманинова контраст образов: сопоставление сурового марша и широкой певучей лирики в первой пьесе и контраст между общим настроением мрачной неподвижности и напряженностью непрерывного нагнетания во второй — П. Серебряков передает с большой силой и художественной естественностью.
В циклах этюдов-картин особенно запоминаются бурный до-минорный соч. 39; трагический, полный страстной устремленности до диез минор соч. 33 и один из самых ярких и выразительных ми бемоль-минорный соч. 39, исполняемый с огромным драматическим пафосом.

Драматическая сила дарования П. Серебрякова раскрывается и в трактовке фа-минорного романса и си-минорного «Музыкального момента». Романсу придан характер печального повествования. Очень медленный темп, подчеркнутая выразительность каждого интонационного оборота, ритмическая свобода, наполненные дыханием паузы отличают исполнительский замысел. Произведение воспринимается как исповедь о чем-то глубоко сокровенном, о пережитом большом чувстве. Конкретную, почти зрительную ассоциацию траурного шествия вызывает в исполнении пианиста си-минорный «Музыкальный момент». Настроение безнадежной скорби чувствуется в мрачной приглушенности первых тактов, в настойчивости динамического и эмоционального накала, в тяжелой, сумрачной «усталости» октав среднего эпизода. В си-минорном «Музыкальном моменте» проявляются лучшие и характерные черты П. Серебрякова: творческая самоотдача, искренность, страстная внутренняя сила.

Образность, фактура, масштаб рахманиновских произведений требуют совершенного пианистического аппарата. Располагая всеми ресурсами пианистической техники, П.Серебряков никогда не «потрясает» бравурностью исполнения сложных пассажей и аккордов. Поэтому в интерпретации даже таких типично виртуозных пьес, как Прелюдия си бемоль мажор или «Музыкальный момент» до мажор, поражает не легкость и свобода овладения многослойной фактурой, уверенность и ясность исполнения сложных пассажей в предельно быстрых темпах, а драматизм передачи торжественно-ликующих настроений, величественной мощи человеческого духа.

Музыкант ярко выраженного романтического склада, пламенного темперамента, П.Серебряков всегда отдается чувству целиком, до конца. Но его намерения всегда ясны, замысел продуман. Пример такого равновесия между «чувством и разумом» — исполнение Второй сонаты. Мужественно и значительно, на единой «сквозной» линии развития проводит пианист первую часть. Вторую он играет с большой внутренней сосредоточенностью и теплотой, придавая выразительному лирическому речитативу характер глубокого раздумья. Непосредственный порыв, апофеозность звучания характеризуют исполнение финала. В интерпретации сонаты замечательно проявляется «чувство формы», присущее пианисту. Верное соотношение находит он между структурной стройностью и внутренней свободой выражения. Соната исполняется очень импровизационно, но ритмические отклонения всегда обусловлены основным темпом и общим властно-волевым тонусом музыки. Часто включая сонату в свои программы, артист, естественно, меняет отдельные нюансы и детали трактовки, но в целом его интерпретация всегда производит интересное, художественно яркое впечатление, всегда захватывает и убеждает.

В передаче рахманиновских пьес в полную силу проявляется звуковое мастерство П.Серебрякова, многообразие и красочность его нюансировки. Мощное длительное fortissimo в до-мажорном «Музыкальном моменте», акварельно-прозрачные краски в Прелюдии соль мажор, внезапные фанфарные возгласы «праздничного» Этюда-картины ми бемоль мажор соч. 33, тончайшие линии ровного pianissimo в Этюде-картине ля минор соч. 39 — таков диапазон звуковой палитры пианиста. Замечательно по своей красоте и тембровой выразительности piano, в сфере которого ему удается передать самые разнообразные настроения: сосредоточенную задумчивость второй части сонаты, «осеннее» оцепенение ля-минорного Этюда-картины, светлый беспредельный покой соль-мажорной Прелюдии, скорбь далеких воспоминаний в Элегии...

Казалось бы, играть произведения С. Рахманинова «просто». Ведь творчество его все «на слуху», а широко известные записи авторского исполнения полностью раскрывают содержание и смысл музыкальных образов. Однако на самом деле интерпретации его музыки — сложная задача для каждого ищущего художника. Правда, гениальное искусство Рахманинова-пианиста не только раскрывает, но и обогащает творчество Рахманинова-композитора. В то же время авторская интерпретация накладывает на произведение такой властный и неизгладимый отпечаток, что очень трудно, а иногда и невозможно представить себе иную трактовку. С другой стороны, многие сочинения С. Рахманинова, широко бытующие и в концертном, и в педагогическом репертуаре, обросли исполнительскими штампами, привычными трафаретными трактовками. В таких случаях перед исполнителем возникает сложная творческая задача их художественной реабилитации. Смело обращаясь к таким «заигранным» пьесам, как «Элегия», «Юмореска», «Мелодия», Прелюдия до диез минор и др., Серебряков никогда не стремится обязательно «открыть» произведение заново, поразить слушателя оригинальностью и новизной прочтения. Исходя из авторского замысла (но не подражая его интерпретации), сохраняя черты рахманиновской стилистики (яркость контрастов, динамическое богатство, мужественность, суровый трагический колорит), пианист вносит в исполнение столько горячей увлеченности, правдивости, теплоты непосредственного чувства, что оно всегда волнует и радует слушателя.

«Самое высокое качество всякого искусства — это его искренность», — говорил С.Рахманинов. Слова эти невольно вспоминаются, когда слушаешь его музыку в исполнении Павла Серебрякова.

Сов. музыка. 1963. № 10. С. 77–79.