Гусева М.

Имя Павла Алексеевича Серебрякова зазвучало для меня впервые в 1952 году, когда я заканчивала Омское музыкальное училище и собралась поступать в Свердловскую консерваторию. Неожиданно мои планы изменились.

В Омск приехала группа педагогов Ленинградской консерватории отбирать в городах Сибири юношей и девушек на вступительный конкурс. В число отобранных попала и я. Перед отъездом в Ленинград ко мне подошла доцент консерватории Мария Теофиловна Бровченко и сказала: «Желаю Вам удачи, если поступите, постарайтесь попасть в класс Серебрякова. Мне кажется, что он Вам близок как музыкант. И непременно сыграйте ему Тридцать две вариации Бетховена».

И вот я в Ленинграде, о котором так долго мечтала. Мне девятнадцать лет. Я впервые уехала так далеко от родного дома и совсем одна в этом большом, прекрасном городе.

В приемной комиссии встретили меня приветливо и сразу же поместили в общежитие, где я и прожила потом все пять лет. Помня совет М. Т. Бровченко, я постаралась попасть на консультацию к П.А. В консерватории мне дали номер его телефона, и вот я впервые (!) в жизни звоню по телефону-автомату. Мне отвечают, но меня не слышат, кричу изо всех сил, опять не слышат. Что такое?!! Наконец, в трубку говорят: «Нажмите кнопку», я нажимаю и, о счастье! — со мной говорит сам профессор.

С трепетом шла я на консультацию, понимая, что решается, моя судьба.

Никогда не забуду впечатления, которое произвел на меня П.А. Большой, красивый, с пышной шевелюрой, с сероголубыми, очень внимательными, глазами, которые, казалось, проникали тебе в душу и видели ее насквозь...

«Сыграйте мне Тридцать две вариации Бетховена», — сразу попросил он. Я сыграла. Потом — Второй концерт Шопена, Прелюдии Рахманинова, Этюд Листа, Прелюдию и Фугу Чайковского. П. А. подсказал, казалось бы, чуть-чуть: уточнил штрихи в вариациях Бетховена, динамические нюансы в рахманиновских прелюдиях, а мое исполнение после этого преобразилось. Ко второй консультации я все постаралась выполнить, и П. А. меня похвалил. Очень быстро я поняла, какой это был человек. Почувствовав в робкой провинциальной девочке любовь к музыке, и страстное желание учиться, он сумел вселить в нее веру в свои силы. На вступительном экзамене я получила отлично. Невозможно выразить счастье, которое я тогда испытала. С первого до последнего дня моей учебы, я всегда с чувством гордости входила в нашу alma mater. И теперь, хотя прошло уже тридцать лет со времени ее окончания, консерваторские годы остались в воспоминаниях яркой страницей.

Павел Алексеевич очень любил своих учеников, интересовался, как мы живем, как себя чувствуем, есть ли у нас деньги на обед. Он был для нас не просто учителем, а другом, наставником. Мне казалось, что в нем я вновь обрела своего рано умершего отца.

Самым ценным качеством П.А. — педагога было то, что после его урока ты уходил окрыленным, казалось, что все можешь, все получится. Занимались мы, как одержимые. Я вставала в шесть часов утра и ехала в консерваторию. Днем, если не было занятий, использовала два-три часа, которые мне были отведены в общежитии, а вечером — снова играла в консерватории. Так работали многие ученики Серебрякова.

П.А., приходя на занятия к девяти утра в свой 21-й класс (теперь этот класс носит его имя), уже заставал кого-то из нас за инструментом. Его собственная трудоспособность, преданность музыке передавались ученикам Мы много занимались и тогда, когда П. А. уезжал на гастроли (в пятидесятые годы он особенно часто концертировал по стране и за рубежом). Помню, что охотно слушали друг друга и каждый по очереди выполнял функции педагога. А сколько радости было, когда П.А. возвращался, собирал нас у себя дома, мы играли ему, он рассказывал о поездке. После этого совместно обсуждались программы предстоящих концертов. Обычно после гастролей П.А. с удвоенной энергией и воодушевлением работал с нами. Его концертная деятельность помогала педагогике, а педагогика — исполнительству.

У П.А. мы собирались после экзаменов и по традиции — каждый год 28 февраля, в день его рождения. Он никого не приглашал специально, но мы знали, что в этот день он ждет нас. В доме Серебряковых всем было радостно, светло, уютно. П.А. был очень гостеприимен. Он много шутил, смеялся, и мы чувствовали себя легко, тоже шутили, танцевали, слушали музыку. П.А. любил затевать всякие игры («Боб-доб», французская борьба). П.А. увлекался и по-детски радовался, когда удавалось «победить» двадцатилетних мальчишек. А после мы шли гулять по ночному Ленинграду, ощущая себя одной большой семьей.

Серебряков умел сплотить нас. Мы радовались удачам товарищей, главным был не собственный успех, а успех класса нашего профессора.
П.А. часто предлагал ученикам большие, монументальные произведения, циклы. Так я сыграла «Картинки с выставки» Мусоргского, «Карнавал» Шумана, Второй концерт Рахманинова. Задавал он сразу же десять прелюдий Скрябина ор. 11, двенадцать прелюдий Шостаковича ор. 33, несколько интермеццо Брамса и требовал на первый же урок приносить произведения в настоящих темпах, продумывать исполнительский план.

После прослушивания пьесы целиком, начиналась кропотливейшая работа над каждой фразой, каждым тактом. П.А. приучал нас к точному прочтению текста, обращал большое внимание на педализацию, фразировку. П. А. никогда не ругал нас, но если ошибка была не исправлена, он умел так пристыдить, что запоминалось это на всю жизнь. П.А. обладал превосходными руками и мог, наверное, никогда не задумываться над пианистическими проблемами. Тем более поражало, как чутко чувствовал он физическую природу рук своих учеников. Иногда скажешь ему: «П.А., что-то тут мне не очень удобно играть». «Ну-ка, где, где?» — спросит он, внимательно посмотрит, а потом без лишних слов, как-то повернет твою руку и скажет: «Да тут же просто, надо только приподнять локоть, освободить первый палец». И, все становилось удобным.

Помню, в шумановском «Карнавале» мне не сразу удался номер «Признательность». Билась, билась — нет, не выходит. Зажимается на повторяющихся нотах первый палец, а вместе с ним и вся рука. На уроке играю весь «Карнавал» подряд, дохожу до этого номера, П. А. останавливает мен? и говорит: «Так у тебя не получится, ты стараешься сыграть одним пальцем, а надо подключить всю руку, как бы «вытряхивая» из нее повторяющиеся ноты, но не забывай при этом о «поющей» мелодии». Я начала играть, старалась выполнить совет, а П.А. подошел, проверил, свободен ли мой локоть, отвел его слегка в сторону, а руку свою положил на мое плечо, чтоб я его не поднимала, не напрягала, и моя рука «задышала», трудное место получилось.

В другом номере из «Карнавала» — «Паганини» — П.А. учил экономии, целенаправленности и точности движений. Советовал учить скачки, не глядя на клавиши. В пьесе «Пьеро» никак не удавалось найти нужную характеристику образа. Пьеса казалась однообразной и скучной. «Представь себе, — сказал П.А. — как он крадется, осторожно, неуклюже ступая в одежде с длинными рукавами, озираясь по сторонам, наступает на эти длинные рукава, поминутно спотыкается». Моя фантазия ожила, пьеса получилась.

Вспоминается, с каким увлечением мы разучивали «Картинки с выставки» Мусоргского. Сам П.А. играл их великолепно. Он умел для каждой пьесы найти прием, лаконично и образно объясняя содержание.

Большое значение П.А. придавал умению «петь» на фортепиано. Особенно — в музыке Рахманинова. Рахманинов был кумиром Серебрякова как композитор и пианист. Но П.А. ему не подражал. У Серебрякова был свой Рахманинов, более трагичный, свое интонирование этой музыки. Фактура рахманиновских произведений под его пальцами была вся «пропета». Игра отличалась яркостью, эмоциональной наполненностью, особой задушевностью.

На четвертом курсе консерватории я вышла замуж и ужасно боялась сказать об этом П.А., так как он не любил, когда что-то отвлекало от занятий. «Нехорошо, нехорошо, Мэри, скрывать», — встретил он меня однажды, лукаво улыбаясь.

Окончив консерваторию в 1957 году, я начала работать в моем родном городе — Омске. Вела специальный класс в музыкальном училище, по совместительству была солисткой филармонии. П.А. довольно часто приезжал в Омск на гастроли. Всегда это был праздник для города и вдвойне — для меня и моей семьи. Останавливался П.А. чаще всего у нас, поэтому я могла проследить за предконцертным режимом его дня. Обычно он занимался с утра, всё «прочищал», а иногда учил новую программу. Казалось, никого не замечал, ничего не ел, делался недоступным. Перед концертом, если была возможность, старался часок уснуть или просто полежать, отдохнуть. Очень волновался, и волнение увеличивалось по мере того, как темнело за окнами. Бывало, моя мама, видя все это, скажет: «П.А., ну Вам ли волноваться?!!», —П.А. только улыбнется, молча пожмет плечами.

На концерт мы выезжали заранее. Машина из филармонии подвозила нас к залу, а перед концертом мы шли немного прогуляться, подышать свежим воздухом. П.А. молчал, а я рассказывала ему о городе, показывала его достопримечательности. Как-то на улице был настоящий сибирский мороз, а он шел без перчаток. Меня это очень взволновало, и я сказала: «П.А. у Вас же замерзнут руки, Вам надо идти разыгрываться!». Он ответил, что руки у него никогда не мерзнут, а разыгрываться ему не нужно. И действительно, я дотронулась до его рук — они были горячими.

В Омске Серебрякова очень любили, его концертов ждали с нетерпением, всегда восторженно их принимали. Это были сольные выступления (Шопен, Шуман, Лист, Чайковский, Рахманинов), концерты с оркестром (в которых принимал участие его сын — Ю. Серебряков) и концерты с певицей К.В. Изотовой, в которых П.А. выступал чутким, тонким аккомпаниатором. Все, что он делал за инструментом, было настолько убедительно, что, казалось, иначе сыграть просто невозможно. Мне никогда не забыть вечер в зале Педагогического института (тогда Омская филармония еще не имела своего зала), когда после концерта все слушатели встали и стоя, в течение долгого времени аплодировали пианисту.

...После концерта мы все вместе возвращались домой. П.А. царил за столом, был оживлен, вспоминал смешные истории, спрашивал рецепт того или иного блюда, говорил, что сам любит готовить и что здесь тоже нужны фантазия и творчество. Но наступал момент, когда он вставал из-за стола, благодарил и говорил, что хочет побыть один. Свет в его комнате горел еще долго. Что волновало моего учителя в эти ночные часы? Обдумывал ли следующие программы? Беспокоился об оставленной консерватории, учениках...

А следующее утро начиналось очень рано с игры на рояле. Несмотря на то, что времени не хватало, П.А. непременно заставлял меня поиграть то новое, что я выучила за последнее время, и его: «а знаешь, это у тебя хорошо получится» вселяло уверенность.

П. А. находил время не только для меня, но и для моих учеников. Он прослушивал их, давал советы. Как это было ценно для молодого начинающего педагога! Большинство моих учеников тех лет впоследствии закончили консерватории в Ленинграде, Новосибирске, Свердловске.

В 1973 году мы вернулись в Ленинград (я стала работать в музыкальном училище при консерватории, вести специальный класс). И здесь я снова постоянно чувствовала заботу и внимание своего учителя. При его-то занятости П.А. всегда находил время позвонить и узнать, как мы устроились, как идут наши дела, как работа.

Когда у меня бывали концерты, не было случая, чтобы П.А. предварительно меня не послушал. Однажды мне представилась возможность сыграть в зале Академической Капеллы Первый концерт Бетховена. Узнав об этом, П.А. сразу же сказал: «Придешь поиграть». В день концерта он позвонил и спросил: «Ну, как ты?» — «Только что жива», — ответила я, так как очень волновалась. «Мэри, ты ведь веришь мне? У тебя все будет хорошо, помни об этом». И действительно, концерт тогда прошел с большим успехом.

Последние годы жизни П.А. плохо себя чувствовал, жаловался на сердце. Много раз лежал в больнице — то на обследовании, то на лечении. Вспоминаю его последний концерт, он состоялся в Большом зале филармонии и был посвящен Бетховену. П.А. отпустили из больницы сыграть этот концерт. Он приехал взволнованный, творчески настроенный, но совершенно больной. За кулисами дежурил врач, а родные и мы, ученики, сидели в ложе рядом со сценой на случай, если понадобится помощь. На душе было тревожно.

И вот начался концерт. Разве могли мы подумать, что он будет последним? Публика, ничего не подозревая, как всегда с восторгом принимала своего любимого пианиста, было много аплодисментов и цветов. Мне запомнилось, как все цветы П.А. в конце концерта положил к бюсту Бетховена, который стоял на сцене. В антракте врач внимательно осмотрел П. А. и разрешил играть второе отделение.

Я подошла к своему учителю:
Ну как Вы, П.А.? —спросила я. Он взял мою руку:
— Знаешь, Мэри, чуть не умер.
П.А., дорогой, почему Вы играете в таком состоянии, почему не отменили концерт?!!
Нельзя, — ответил он мне, — это было бы отступлением. И я поняла, что он не хотел быть побежденным болезнью. Дело происходило в феврале 1977 года А в конце июля того же года, мы с мужем пришли к П. А. в больницу попрощаться перед отъездом в отпуск. П.А. выглядел плохо, осунулся, цвет лица был серый. Он сказал нам, что тоже собирается ехать в санаторий. Мы посидели у него, поговорили о своих делах, планах и ушли, не зная, что видим его живым последний раз. Через две недели стало известно, что П.А, находится после операции в безнадежном состоянии, и 17 августа с большой душевной болью и скорбью мы провожали нашего дорогого учителя и друга в последний путь. После похорон мы собрались в сразу опустевшей квартире Серебряковых. Сидели в скорбном молчании, притихшие, осиротевшие.

Прошло десять лет, как П.А. нет с нами. Но каждый год 28 февраля на Бородинской, 13 в квартире его дочери собирается весь класс народного артиста Советского Союза профессора П.А. Серебрякова. И как прежде, нам бывает хорошо и уютно в этом гостеприимном доме. Мы, как и раньше, делимся своими планами, удачами или огорчениями, и нам кажется, что П. А. здесь, среди нас, что он не может умереть, так как частица его сердца, его души — в каждом из нас.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 122–128.
Мери Борисовна ГУСЕВА, пианистка, педагог С.-Петербургского музыкального училища им. Н.А. Римского-Корсакова, ученица П.А. Серебрякова.