Куртев А.

В моей музыкантской жизни Павлу Алексеевичу Серебрякову принадлежит такое значительное место, что мне трудно без сильного волнения вспоминать этого удивительно сердечного человека, крупнейшего мастера фортепианной игры, прекрасного воспитателя.

В памяти возникают далекие годы знакомства с моим будущим учителем. Артиста Павла Серебрякова я уже немного знал по некоторым из его грамзаписей, в частности — «Этюдов-картин» Рахманинова, дошедших до моей страны в начале 60-х годов. Еще тогда в этих произведениях, а позже — в Большой сонате Чайковского и, в особенности, в «Пляске смерти» Листа — меня не то что поразили, а прямо-таки ошеломили высокий трагедийный пафос, грандиозная стихийная мощь, а также — глубокая человечность его искусства. В середине 1966 года, будучи студентом второго курса Софийской консерватории, я готовился к очередному концертному выступлению. Прямо на учебных занятиях нам вдруг было объявлено, что прибыла делегация советских гостей во главе с ректором Ленинградской консерватории, и была назначена встреча в середине дня в большом зале консерватории. После традиционного обмена приветственными речами руководителей двух институтов — профессора Вл. Аврамова и профессора П.А. Серебрякова — и последовавшей затем дружественной беседы с нашими гостями всех присутствовавших ждал приятный сюрприз: концертное выступление профессора Серебрякова перед студентами нашего вуза. Вот тогда и началось то незабываемое, о котором до сих пор еще не угасли впечатления. Хотя все это происходило довольно давно, два десятилетия тому назад, мне не представляет особой трудности воспроизвести некоторые детали этого события, так крепко врезались они в мое сознание в тот памятный для всех нас день.

В атмосфере живейшего интереса к художественным достижениям советской фортепианной школы, наследницы великих традиций русского пианизма, начал свою программу наш дорогой гость. С первых же звуков пьес из цикла «Времена года» Чайковского был налажен тот таинственный контакт, то духовное общение с аудиторией, которым владеют одни выдающиеся артисты. Какая трепетная, непосредственная, чистейшей пробы лирика выявилась в исполнении музыкальных пейзажей Петра Ильича! И вслед за тем — сколько безудержной, цветистой фантазии обнаруживала разнохарактерная череда образов в «Картинках с выставки» Мусоргского: то радостно-игривых, то исполненных ностальгии, то жутковатых. Все в зале были как будто заколдованы этой прямо-таки гоголевской по глубине реалистического внушения трактовкой популярнейшего фортепианного сочинения.

Программа закончилась исполнением шедевра листовского пианизма — Сонаты си минор. Ощущение какого-то неведомого по своим масштабам творческого горения в игре артиста овладело мной как некий гипноз. Все рядом сидящие были повержены в то же необычайное душевное состояние! Особенно ясно это чувствовалось в тех тончайших звуковых переходах, как бы эфирных мечтаниях, которыми изобилует сонатное повествование у Листа, более всего — в заключительном разделе композиции. Все в зале замерло в глубочайшей тишине, как будто оцепенению потрясенных чувств не суждено было кончиться. Последние звуки сонаты давно отзвучали, исчезли, и только тогда прокатилась такая волна восторга и благодарности, что хотя сердце помнит все по сегодняшний день, описать невозможно...

Артисту было не так легко откланяться и расстаться со своей публикой. Ему пришлось сыграть еще несколько пьес сверх программы — это были листовские обработки песен Шуберта, в том числе «Лесной царь», которого он сыграл неподражаемо. В стенах Софийской консерватории можно повстречать много повидавших на своем веку маститых педагогов разных специальностей, вспоминающих об этом триумфе исполнителя, творчество которого исторгло слезы из глаз его слушателей.

Во время своего недолгого пребывания в Софии П.А. захотелось услышать исполнение молодых болгарских музыкантов. Случилось так, что волею судьбы он оказался на моем концерте 14 мая 1966 года в концертном зале «Славейков». Я пришел в сильное волнение, когда узнал, что в зале находится сам профессор Серебряков! Невольно всю свою игру в этот вечер я как бы посвятил уже глубоко любимому мной артисту. По окончании программы он подошел ко мне с теплыми словами одобрения и справедливыми замечаниями. П.А. дал мне понять, что охотно взялся бы за мое совершенствование как пианиста, окажись я в Ленинграде.

С того дня моей мечтой стало поехать учиться к П.А. К счастью, моей мечте суждено было вскоре реализоваться. Спустя несколько недель на фортепианной кафедре объявили конкурс для продолжения учебы в Советском Союзе. Получив традиционное для нашего культурного обмена с СССР административное направление — Москва, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться разрешения учиться именно в Ленинградской консерватории, в классе Серебрякова.

Годы учения в Ленинграде промелькнули для меня с непостижимой быстротой. Остались незабываемые впечатления от общения с выдающимися музыкантами — исполнителями, педагогами, композиторами и теоретиками, от богатейшей культурной жизни и совершенных архитектурных ансамблей города на Неве. Ярче всего запечатлелись в памяти концерты Святослава Рихтера, гастролировавших в ту пору европейских дирижеров и не в последнюю очередь — выступления П.А. Серебрякова.

Мне снова очень повезло — я стал свидетелем монументального цикла из десяти монографических концертов Серебрякова в сезоне 1966–67 года. Они превратились в серию настоящих музыкальных праздников, проходивших при неизменно высоком интересе аудитории. Превосходно исполненные программы (особенно — посвященные творческому наследию русских композиторов: Чайковского, Скрябина, Рахманинова, а также музыке Шумана, Шопена, Листа) стали для меня отправными точками собственных исполнительских решений. По существу, это явилось школой интерпретации на всю мою жизнь.

Своим вдохновляющим примером П. А. удалось зажечь во мне особенную привязанность к музыке Скрябина. Еще в 1972 году, впервые выступая у себя в стране с концертом, посвященным произведениям Александра Николаевича по случаю 100-летия со дня его рождения, я мысленно обращался к моему ленинградскому учителю за мудрым советом. Близкая связь с исполнительским опытом П. А. помогала мне, когда я играл партию рояля в «Прометее»; она служила мне путеводной нитью и позже — во время подготовки к исполнению на концертной эстраде в 1982 году двух новых скрябинских программ. Особой честью для меня явилась возможность отдать должное моему незабвенному учителю на концерте, посвященном его памяти, когда я исполнил три его любимых произведения: Большую сонату Чайковского, «Картинки с выставки» Мусоргского и «Петрушку» Стравинского. Это было несколько месяцев спустя после получения из Ленинграда вести о безвременной кончине П.А. Льщу себя мыслью, что этим я вновь напомнил о Серебрякове и его творческом деле многим полюбившим его болгарским музыкантам.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 150–152.
Атанас КУРТЕВ (р. 1945), болгарский пианист, лауреат республиканского фестиваля молодежи в Софии, дипломант XXVI музыкального фестиваля «Мануэля де Фальи» в Испании, кандидат искусствоведения, профессор Софийской консерватории. Ученик П.А. Серебрякова.