Ларченко О.

Б. В. Асафьев, размышляя о творчестве мемуариста, выделял «описание живых еще ощущений присутствия». К этому сейчас, в меру сил, стремлюсь и я. Передать впечатления «присутствия», попытаться объяснить, почему они так важны и дороги...

В характере моего учителя Павла Алексеевича Серебрякова меня особенно привлекала одна черта: он удивительно гармонично владел временем, своим и всеобщим, свободно владел искусством «монтажа» времени, его «ритмами». Общаясь с ним, я легко и незаметно попадала в какую-то таинственную зону иного пространства, иных измерений времени. Высокий дух классической русской культуры, атмосфера глубокого и благородного музицирования царили в стенах Ленинградской консерватории. Возможно, сотрудники консерватории находили эту атмосферу обычной. По крайней мере не воспринимали ее так остро, как я, человек «извне». Меня же просто поражала эта «диффузия» традиции и современности, «времен связующая нить». Главный смысл свойственной Серебрякову взаимосвязи времен заключался в том, что в его мире традиции и культуры не было ничего похожего на элитарно-отчужденный и замкнутый мир «башни из слоновой кости». Жизнь с ее требованиями и заботами, все атрибуты сегодняшнего дня существовали — и активно — в консерватории. И жизнь самого П. А. тоже воплощала в себе, как в осколке зеркала, все приметы нашего бытия. Современность не мешала темпу музыки, музыка не мешала темпу современности. Наоборот, классическая традиция и сегодняшний день, жреческое служение музыке и музыкальное приношение времени активно взаимодействовали.

Символом этой взаимосвязи был для меня кабинет ректора. Портреты Рубинштейна, Глазунова, старинная мебель, рояли. Все как бы окутано флером музейной атмосферы. За окном старинные здания. Во всем какая-то концентрация культуры прошлого, «дух классики». Я сижу в уголке огромного дивана, испытывая благоговейный ужас перед этой музыкальной цитаделью. И тут же (обычный рабочий день ректора) непрерывные телефонные звонки, поток сотрудников, бесконечные, самые разнообразные проблемы и среди вороха текущих дел — обсуждение очередного концерта в подшефном ПТУ... Рубинштейн, Глазунов, цитадель высокого искусства и... ПТУ!

Ректор же обсуждает проблему этого концерта со всей серьезностью, свойственным ему темпераментом и полной отдачей. Маленькое, затерянное среди множества других, ПТУ становится частицей классической традиции, оказываясь в едином, неразрывном круге большой музыки.

Каковы же характерные черты этого человека, ставшего для меня живым олицетворением связи времен, единения традиции и современности?

Прежде всего, во всех своих проявлениях, часто контрастных, он удивительно точно воплощал понятие — цельный человек. В нем сочетались чуткий эмоционально-приподнятый человек, темпераментный, романтического плана артист и организатор железной воли. Простота, с которой П.А. общался с людьми, не имели ничего общего с панибратством, с сознательной «демократичностью» звезды. Сердечный, остроумный, обаятельный и при этом вполне земной человек, П.А. как магнит притягивал к себе людей разных поколений, интересов.

Жизнь П. А. нельзя разделить на домашнюю и общественную, на отдых и работу. Цельность личности воплощалась в цельности существования. Самым сильным и трагичным доказательством невозможности иного бытия П.А. явилась его преждевременная смерть. Как только волею судьбы изменился ритм жизни П.А., жизнь завершилась, как только его личность и подвижническое служение делу разделились, распались, он погиб... Мне посчастливилось часто видеть П. А. не только в его ленинградской квартире, но и в доме моих родителей, в Москве, где в последние годы он останавливался. С обитателями нашего дома происходило то же, что и со всеми людьми, с кем тесно общался П.А. Незаметно они попадали в магический круг, в котором и время и люди становились другими. Как это удавалось Павлу Алексеевичу? Мне кажется, что секрет заключался в большой внутренней силе П. А., заставляющей его жить в ином измерении.

П.. А. обладал природной контактностью, владел секретом находить безошибочный путь к человеческим сердцам на сцене, в классе, в жизни. Причем, в общении с людьми не щадил собственной нервной энергии. Нигде и никогда. Для П. А. не существовало, даже теоретически, возможности жить рационально, экономно. Для него жить — означало тратить себя. Пытаясь как-то облегчить существование П.А. в бурном море московской деловой жизни, я старалась помочь ему в осуществлении мелких организационных вопросов, выполняя в какой-то мере обязанности секретаря. Благодаря этому я становилась свидетельницей части событий, заполнявших московскую жизнь Серебрякова. В качестве примера — распорядок одного пребывания П.А. в Москве.

Утро, 8.25. Ленинградская «Стрела» остановилась у перрона. П.А. выходит из вагона энергичный, подтянутый, с неизменно приветственной шуткой. В дом едет только затем, чтобы оставить вещи и выпить традиционный стакан крепкого чая.

Пока совершается чайная церемония, разгорается пламя телефонных звонков. Через полчаса создается впечатление, что телефон и стакан горячего чая имеют одинаковую температуру. Прерывается этот телефонный пожар только потому, что П.А. необходимо уходить. Перед его выходом происходит диалог, повторяющийся из года в год, из приезда в приезд. На умоляющие слова: «Может быть, заедете пообедать?» звучит ответ: «Спасибо, нет, но я буду звонить».

П. А. исчезает, я остаюсь дома, на «телефонной вахте», преследуя тайно только одну цель: вернуть его днем домой пообедать. Хорошо знаю, как в круговерти дел, проглотив на ходу какую-нибудь булочку, он может оставаться голодным до вечера. На этот раз повезло. У П.А. появилось «окно», и удалось уговорить его ненадолго заехать домой. Как бы ни складывались его дела, он появляется всегда с веселым лицом, и обед превращается в жизнерадостное действо, доставляющее удовольствие и хозяевам и гостю.

Но обед не затягивается. Довольно скоро, как всегда, незаметно П.А. «переключает» сюжет. Если свободное время еще осталось, идет к роялю (иногда на пятнадцать-двадцать минут), если нет, — уходит снова по делам или принимает визиты. Наконец, деловая программа дня закончена. За окнами уже темно, но еще не началась следующая часть жизни П.А. музыкальная. Маленький перерыв, точнее, вечернее чаепитие. П. А. и чай — особая тема. Отличаясь редкой скромностью и неприхотливостью в быту, Серебряков позволял себе беспокоить окружающих только по одному вопросу: чай. Хороший, крепко заваренный чай был необходимым атрибутом его существования. Могло не быть еды, чего угодно, но чай требовался постоянно...

Вечернее чаепитие проходит особенно удачно, если в это же время по телевидению показывают любимые П.А. мультфильмы. С детской радостью увлеченно погружается он в созерцание происходящего на экране.

Но чайно-мультипликационная пауза тоже длится недолго. П.А. уже за роялем. До отъезда остается два-три часа. Это время он будет заниматься.

Вечерние часы, которые профессор проводил за роялем, стали одним из самых сильных впечатлений моей жизни. И, видимо, одними из главных уроков игры на фортепиано. Это было музицирование особое, отличное от концертных выступлений, от педагогических показов.

В окутанном тишиной пространстве комнаты оставался наедине с роялем большой музыкант. Реальность обыденности исчезала. Стены комнаты, как стены средневековой крепости, заключали и хранили уникальный мир Прекрасного.

Мне кажется, это музицирование, личностное, обнаженное, было воплощением извечного стремления художника к красоте, томлением сердца, тоской по романтическому идеалу.

В вечерней тишине повисает долгая пауза... Павел Алексеевич выходит из комнаты, почти включенный в окружающий мир, в новый темп. Еще раз поражаюсь стальной воле, так точно и четко «переключающей» время, зоны сознания. Пора уезжать. Последний стакан чая, категорическое запрещение ехать провожать: «Поздно, сам доеду». Милостивое разрешение помочь у дома поймать такси. Машина увозит Павла Алексеевича. Он уже не здесь, уже включился в ленинградские дела.

А со мной остался этот день, частица личности Учителя, сила его характера, лирика его души. А самое главное, осталась та истинная традиция, которая, как живая вода, одухотворяет и создает настоящее...

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 142–145.
Ольга Алексеевна ЛАРЧЕНКО (1946–2005), пианистка, педагог, кандидат искусствоведения, с 1975 г. педагог-консультант Московской консерватории, ученица П.А. Серебрякова (закончила ассистентуру-стажировку в 1975 г.).