Лебедев И.

Павел Алексеевич... Вот уже почти десять лет приходится говорить о нем в прошедшем времени. Пора вспомнить и пережить заново столь кратковременные, как теперь кажется, моменты общения с ним и воссоздать для последующих поколений характерные черты его облика. Для нас, учеников профессора Серебрякова, воспоминание о нем носит настолько эмоционально непосредственный характер, что память предлагает подчас несколько неожиданные, может быть, и не самые характерные, но самые яркие впечатления, которые врезались в сознание, поразив его, как оказалось, — навсегда.

Я отчетливо представляю события того памятного для меня дня, когда должен был состояться первый урок у «шефа». С утра П.А. вызвал к себе в ректорский кабинет группу студентов (в том числе и меня), по его мнению недостаточно активно работавших в подшефном колхозе на уборке овощей. Разговор был не из приятных. Когда через пару часов я входил в этот же кабинет, чтобы в первый раз играть профессору си-минорную сонату Листа, я волновался очень сильно, помня «проработку», которой мы только что подверглись. Но каково же было мое удивление: меня встретил чрезвычайно теплый прием, заботливое, внимательное отношение, хотя по поводу исполнения замечаний было более чем достаточно. Однако профессор высказывал их тоном, исключающим всякие обиды, причем свою критику старался предварить одобрением в мой адрес. Помнится, я был доволен своим исполнением одного из октавных мест в сонате. «Это очень здорово выходит» — сказал П.А. и тут же показал, как надо играть октавы с точки зрения более яркого воплощения художественного образа. И предложил подумать, какой вариант выбрать.

Первый урок настолько запал мне в душу, что явился поворотным моментом в переосмыслении принципов исполнения крупной техники, кроме того, он коренным образом повлиял на содержание и методику проводимых мной в дальнейшем занятий с собственными учениками. Я всегда пытаюсь найти рациональное зерно в любом исполнении студента, раскрыть перед ним многообразие возможных вариантов интерпретации, предоставить ему возможность сделать правильный выбор самому, исходя из внутренней логики складывающейся у него концепции. Именно на этом первом уроке и началось мое формирование как педагога «серебряковского» типа.

П.А. чрезвычайно чуток к душевному состоянию своего ученика. Как-то раз я принес ему Большую сонату П. И. Чайковского. Дома вроде бы все выходило, а перед П.А. исполнение становилось надуманным, излишне театральным, не соответствующим моему замыслу. Естественно, это было замечено мастером. Он закрыл ноты и сказал: «Я вижу, ты понимаешь, как это далеко... Мне кажется, завтра все будет по-другому». И когда я стал откланиваться, П.А. сел за рояль и сыграл небольшой эпизод из медленной части... (Здесь я должен отметить высочайшее качество его показа). На следующий день, после ночных раздумий и утренних занятий, все было иначе. Состоялся творческий диалог, и соната «двинулась», стала оживать, «заговорила»...

В связи с этой же сонатой вспоминается такой эпизод. Как-то в период подготовки к Международному конкурсу П.А., прослушав мое исполнение, вдруг встал, вышел, ни слова не говоря, в другую комнату (занятия происходили у него дома), а вернувшись, сказал: «ты оказался прав». В ответ на мое удивление, хитро улыбаясь, он сообщил, что наши выиграли у шведов в хоккей со счетом 3:1 (по пути из консерватории в разговоре с ним я предсказывал именной такой счет). Зная мое увлечение хоккеем, П.А. решил снять излишнее напряжение именно таким образом. И достиг цели.

Доброжелательная и даже несколько шутливая атмосфера занятий не исключала серьезных обсуждений. При этом учитель проводил свою линию властно и достаточно жестко. Вместе с тем, П.А. никогда не сбивался на менторский тон. Видя, что исполнитель обладает своим пониманием произведения, собственной оригинальной концепцией, он считал возможным предоставить студенту право на собственное творчество. Но зато и требовал от него исключительно ярко и убедительно воплощать свой замысел. И если удавалось преодолеть возражения учителя, то можно было надеяться, что публика будет заинтересована исполнением, так как я не знал судьи строже, чем П.А.

Помню, как напряженно проходила работа над Сонатой Моцарта ля-минор. Я не только мучился сам, но и мучал своего педагога. Долгое время что-то важное ускользало от меня. Прошло время, прежде чем был достигнут удовлетворительный результат. Следующая соната Моцарта — до-минор — была мне предложена в связи с очередной конкурсной программой. Когда я захотел принести ее на урок, то услышал в ответ: «Ты знаешь, как это делается... На репетиции посмотрим...»

П.А. Серебряков был чрезвычайно требователен к себе, и от своих учеников ждал такого же подхода к исполнительству — ему и в голову не могло прийти что-то повторять и втолковывать студенту по поводу другой сонаты композитора. А вот беседа об общем замысле и концепции произведения была, естественно, необходима. Но это был уже иной уровень занятий — рассматривались и учитывались все компоненты, влияющие на интерпретацию. Вообще я должен заметить, что самые интересные занятия происходили именно в зале, атмосфера которого раскрепощала нас, создавала особый эмоциональный фон, способствующий максимальной отдаче со стороны учителя и ученика.

П.А. Серебряков виртуозно владел навыком моментального «схватывания» музыкального произведения в его целостности. Поэтому даже полное незнание им пьесы не создавало каких-либо осложнений для совместной работы. Когда я принес ему программу из произведений Бартока, он очень внимательно все выслушал, извинился, что не знает этих произведений (это были редко исполняемые пьесы ор. 20, 26) и начал работать. Безошибочно определил слабые места моего замысла, предложил несколько иную трактовку ряда эпизодов, словом, урок шел как обычно на уровне высочайшей профессиональной требовательности.

Те, кто регулярно слушал концертные выступления замечательного артиста, обращали внимание на то, что ряд произведений его обширного репертуара прошли с ним через всю жизнь. Но несомненно и то, что каждое исполнение этих произведений было отличным от предыдущих. Творческий процесс П.А. не прекращался ни на минуту, поиск нового не только не ослабевал, но, наоборот, с течением времени усиливался. Такого рода пытливость была характерна для него и в педагогике. Известно, что П.А,, много сил отдавший интерпретации произведений Бетховена, никогда не исполнял на эстраде некоторые его сочинения, хотя в полной мере владел ими. В качестве примера можно привести сонату op. 106. Так получилось, что это было последнее произведение, которое мне посчастливилось играть профессору. Работая над финальной фугой, П.А., считавший ее излишне конструктивной, отметил мое, неожиданное для него, «романтическое» решение, загорелся, с увлечением начал играть, а в заключении признался, что только в последнее время чувствует себя в силах вынести эту сонату на суд слушателей. Он целиком исполнил фугу, своеобразно, оригинально, в то же время цельно и безупречно со всех точек зрения. Дело происходило летом. Мы договорились, что осенью вернемся к прерванному разговору и продолжим работу. На следующий день я уехал отдыхать, а через три недели получил телеграмму, сообщавшую о безвременной кончине любимого учителя. Остается только сожалеть, что музыкальный мир не узнал многих нереализованных мастером замыслов, а мы лишились мудрого наставника и друга.

Человеческая память — странная вещь. Она выплескивает на экран сознания вроде бы совершенно случайные впечатления: вот П.А., подкравшись на цыпочках, как мальчишка, пугает всех шумом неожиданно раскрытого им зонта-автомата, и чрезвычайно довольный произведенным переполохом, заливается счастливым смехом; вот на праздновании собственного дня рождения во главе стола, за которым сидят все его ученики, он произносит излюбленный тост: «Ну, будь здоров, Пал Сеич!»; вот из его кабинета вылетает (именно вылетает, другого слова не подберешь) взмыленный проректор по административно-хозяйственной части, которому досталось за состояние системы отопления вуза; вот П.А. выступает на партийном собрании и зал (так же как в филармонии), затаив дыхание, внимает ему. Бессвязные, мимолетные впечатления? Конечно! Но именно они помогают обрести неподвластную тлению жизненность образу учителя, наставника, друга, который бережно сохраняется в наших сердцах.

Вспоминается торжественное собрание, посвященное началу нового 1977/78 учебного года, первого года Ленинградской консерватории без П.А. Серебрякова. Зал застыл в траурной «минуте молчания». И в это время раздались звуки рояля — П.А. Серебряков исполняет Рахманинова в звукозаписи. Я не знаю, был ли в зале хоть один человек, на глаза которого не навернулись бы слезы. Лично я в этот момент до конца осознал и почувствовал, что его больше с нами нет, и, по-моему, это чувство объединило всех присутствующих, сплотило общим настроением и горечью утраты большой личности...

Конечно, даже сейчас, по прошествии стольких лет со дня его безвременной кончины, трудно оценить П.А. Серебрякова в единстве составляющих его облик черт. Еще труднее осознать все, что оставил в нас профессор, чему еще предстоит проявиться в наших интерпретациях, реализоваться в наших учениках. Зачастую ловишь себя на мысли, что нужно с ним посоветоваться, узнать его мнение, проверить свои выводы. И это естественно: все, кто имел счастье общаться с музыкантом, ощущают его присутствие в себе, слышат его голос, чувствуют потребность в продолжении разговора с ним. Такова была сила воздействия этого замечательного человека, таково было его влияние на учеников.

Педагогическая деятельность Серебрякова немало способствовала нерасторжимой связи поколений — вечному источнику процесса развития и совершенствования, исполнительского искусства.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 165–168.
Игорь Викторович ЛЕБЕДЕВ (р. 1950), пианист, кандидат искусствоведения, профессор С.-Петербургской консерватории, ученик П. А. Серебрякова.