Мурина Е.

Выдающийся деятель советского музыкального искусства П.А. Серебряков — артист с мировой славой, педагог, воспитатель нескольких поколений пианистов — был взращен советским обществом и отдал ему все свои силы, способности, знания.

Почти 30 лет П. А. Серебряков — ректор Ленинградской консерватории, старейшего музыкального вуза страны. На эти трудные годы выпали испытания войны, эвакуации, период послевоенного восстановления. В многочисленных заботах об успешной деятельности такого сложного творческого организма, как Ленинградская консерватория, в предельно спрессованном временном режиме, П.А. проявил волю, нечеловеческую выдержку и работоспособность. Годы его ректорства ознаменованы кардинальной помощью в становлении музыкальной культуры национальных республик: основные музыкальные кадры в братских республиках подготовлены Ленинградской консерваторией.

П.А. пригласил на педагогическую работу в консерваторию выдающихся музыкантов: Д.Шостаковича, Е.Мравинского, М.Ростроповича, С.Преображенскую... Им выпущено из стен Ленинградской консерватории созвездие крупнейших мастеров советского искусства — это Е.Образцова, В.Атлантов, Е.Нестеренко, Ю.Темирканов, С.Слонимский, Б.Тищенко, А.Дмитриев, Б.Гутников, М.Вайман.
Откуда бралась эта неистощимость человеческих возможностей? Творчество — совесть — труд — человеколюбие... вот главные импульсы жизнедеятельности П.А.

Его натура исполнена противоречий. Это человек, любящий жизнь во всех ее проявлениях. Вместе с тем, как выдающийся художник-интерпретатор, он с потрясающей силой раскрывал внутренний мир произведений трагедийного плана.

«Большое видится на расстояньи...» С годами ближе и доступней становится внутренний мир моего учителя. Острее ощущается трагическое одиночество творческой личности, пробивающей туннель в затвердевших глыбах лицемерия, ханжества, корысти, становится понятнее непомерность бремени, отягчавшего его дух. Мужество и бессилие, вера и отчаяние, торжество и усталость, любовь и ненависть — монолит, иссеченный осколками жгучих жизнеопасных страстей... Богач и бедняк, яркий трибун и осторожный дипломат, тонкий мечтатель и опасный оппонент, провидец и гонимый — какие из этих определений вписываются в творческий портрет Павла Алексеевича, раскрывая сложный, подчас противоречивый образ талантливого музыканта? Богач, щедро наделенный многими талантами, беззаветно раздавал себя корыстолюбцам, радеющим чаще о собственном благе, чем о служении Отечеству.

Страстный и порывистый, он сжигал себя, выкладывался без остатка, не хотел и не умел жить экономно, говорить неслышно, творить вполсилы, руководить с оглядкой... Если ошибался, то от всего сердца и горячо защищая спорную позицию, но умел также признать свою ошибку и искренне отказаться от нее. Владел даром убеждать.

Ради служения искусству и людям к своему здоровью относился с небрежением. Нередко после ответственного концерта тотчас отправлялся на «Красную стрелу», утром следующего дня выступал на заседании в Министерстве, в тот же вечер возвращался в Ленинград, а утром — сразу в консерваторию, в рабочий кабинет или класс. И так изо дня в день — без выходных, без праздников, без отдыха. Деспотизм по отношению к себе не прошел даром: наш учитель ушел из жизни безвременно, полный грандиозных замыслов, которые он поверял нам — своим единомышленникам. В консерватории сегодня продолжают плодотворно трудиться многие из сверстников П.А., оберегаемые им из-за их слабого здоровья (он заботился об их санаторном лечении, отпусках...). Себя же не сберег.

У него было молодое сердце, он жадно любил жизнь, поклонялся красоте, был красив сам. В минуты художнического озарения его лицо было прекрасно: глаза вспыхивали зеленоватым огнем, весь облик его преображался.

Масштабность исполнителя влияла на педагогику. Едва познакомившись с учителем, я должна была овладевать огромным репертуаром. На первом-втором курсах консерватории я проходила сонаты, пьесы, целую обойму этюдов, пять концертов Бетховена... В дальнейшем — подготовка к сольным концертам и конкурсам требовала особенного напряжения сил, закалки, умения сбрасывать напряжение. Непомерные нагрузки и перегрузки первых заданий потом давали легкость в исполнительстве.

Работая над сочинениями Бетховена (мне довелось пройти с ним все концерты, сонаты разных периодов), П.А. раскрывал сложнейший мир композитора-бунтаря, художника-философа, художника-лирика. Прекрасный исполнитель произведений Бетховена, П.А. умел передать сущность понимания его музыки, привить благоговейное отношение к автору, умел показать, как рождается мысль Бетховена и куда направлена логика композитора. Для меня образ П.А. имел схожесть с образом Бетховена не только внешнюю, но и внутреннюю: та же неугомонность, страстность, убежденность, вера и в то же время — беззащитность и ранимость. Последнее не подчеркивалось и не обнаруживалось им благодаря умению мобилизовать себя, опираясь на веру в неисчерпаемые возможности человека...

Играя «Картинки с выставки» Мусоргского, вспоминаю высказывание П.А. о грандиозных музыкальных арках в прологах и финалах «Руслана», «Бориса» и «Картинках» — об интонациях, их роднящих, идущих от русского распева. Как передать это на фортепиано, как воспроизвести тягучесть, гибкость мелодии? П.А. заставлял вслушиваться в интонационный строй «Прогулки», приводил разные сравнительные характеристики, предлагал играть в характере плача или гимна, масштабно или, наоборот, очень лично, привнося в исполнение свою концепцию, творчески осмысляя музыку. На уроке старался добиться законченного варианта исполнения как в характере, так и в динамике. Постоянно повторял: «Не жалей себя, играй с полной отдачей всегда».

Занятия часто бывали продолжительными, многочасовыми. Иногда же — «блиц-урок», на котором давалась информация к размышлению, повод для большой самостоятельной работы.

Замечания были предельно ясны и лаконичны. Исполняемое произведение всегда слушалось наизусть полностью. Ученику давалась возможность высказаться. Но если звучала неточная нота— тут же исправлял, указывая на опечатки. Его феноменальные слух и память не допускали текстовых ошибок.

Большое внимание на уроках П.А. уделял вопросам исполнительского ритма как важнейшей стороне рождения формы произведения. И самое главное — всегда показывал сам, как надо сыграть ту или иную фразу, ощутить тот или иной ритм. При этом на глазах ученика совершалась чудодейство: пальцы П. А. обретали тысячи характеров, становились способными извлекать звуки то беззащитные и трепетные, то цепкие и колкие, или же нежные и любящие.

П.А. не терпел манерности: «Рояль отзывается только на искреннее обращение».

Подходя к искусству исполнения как к сотворчеству с композитором, П.А. учил открывать в самом тексте произведения «моменты-повороты, которые могут предполагать различные интерпретации...». Вспоминаю работу над Вторым концертом Брамса. П.А. в то время повторял концерт для гастрольной поездки, я же заканчивала им аспирантуру — класс присутствовал при рождении различных толкований одних и тех же эпизодов.

Талант, творчество, дисциплина и неиссякаемый труд — вот основа исполнительства и педагогики П.А. Сам человек неугомонный, страстный, увлеченный, П. А. был живым примером для учеников. Всем нам он сумел привить повышенное чувство ответственности, обязательности, гражданственности.

Что ты даешь Родине? Как ты шагаешь по земле? Понимают ли тебя, когда ты говоришь языком музыки? Сейчас слово музыканта-просветителя как никогда важно. Мы должны высоко нести знамя искусства, творить во имя утверждения красоты, во имя прекрасного. Это и есть завет П. А. Серебрякова.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 171–174.
Екатерина Алексеевна МУРИНА, пианистка, лауреат Всесоюзного и Международных конкурсов, заслуженная артистка России, профессор С.-Петербургской консерватории, ученица П.А. Серебрякова.