Новик Н.

Первая встреча с Павлом Алексеевичем Серебряковым состоялась задолго до того, как он стал моим руководителем в аспирантуре Ленинградской консерватории. П.А. одно время курировал Латвийскую консерваторию, где я была студенткой. Когда мне надо было готовиться к отбору для участия в международном конкурсе им. П.Чайковского (1962), мой педагог Н. Федоровский счел необходимым поехать со мной в Ленинград на консультацию, где нас принял Серебряков. Очень быстро я прониклась к нему доверием и симпатией. Мимоходом, как бы невзначай, он сумел направить мое внимание именно на то, чего мне тогда, как я сейчас понимаю, более всего не хватало в игре: на охват формы, на артистичность воплощения исполнительского замысла, на колористическое богатство звучания фортепиано. Внешний его облик не мог не произвести впечатления — грива седых волос, горящий взгляд, властность и общительность, интерес чуть ли не ко всему происходящему в мире. Своими замечаниями П.А. помог мне осознать нераскрытые в самой себе возможности, и, как мне кажется, я заиграла иначе с первых же его реплик. Работал он с большой отдачей, увлекался, пел, «рычал», подбадривал. Обычно он не пускался в длительные аналитические экскурсы. Есть педагоги, которые и могут, и стремятся разъяснить «химию» исполнительского процесса. Наш профессор предпочитал живое музицирование и исполнительский показ. Играя, он зажигал своим темпераментом наше воображение, и мы готовы были идти за ним без всякой оглядки: такова была сила его могучей личности, кипучей, целенаправленной, жизнелюбивой.

Он великолепно играл романтиков. Он все играл превосходно, но особенно ему удавались произведения Листа, Шопена, Рахманинова, Скрябина. Бывало, он так увлекался потоком эмоций в процессе игры, что его «заносило». Темпы брались предельно возможные. Иногда казалось: вот-вот сорвется! Но, нет! Все выигрывалось и доигрывалось. И как! Правда, нам, его ученикам, за такие «загоны» на уроках, пожалуй, досталось бы крепко... Но тем и силен художник, что способен отдаться чувству и повести за собой слушателей, даже если потом они могут в чем-то спорить с ним, не соглашаться.

П.А. был чутким человеком. В житейских вопросах, если это касалось каких-либо студенческих нужд, он стремился помочь нам советом и делом. Но никогда не давал поблажек «своим» студентам. Скорее, наоборот, суровее требовал!

В ректорском кабинете стояли два рояля — не слишком хороших, «мелковатых» «Ферстера». Время от времени мы жаловались на их разбитость, но нам не удавалось уговорить его поменять инструменты, ибо. во-первых, как он объяснял, ему неудобно было использовать свою административную власть, а, во-вторых, он считал, и не раз это повторял, что «нет плохих роялей, а есть плохие пианисты» — что всегда и доказывал своей великолепной игрой на любом инструменте!

Вспоминаются встречи с П.А. в Доме творчества композиторов в поселке Репино, где в течение месяца жили и трудились все предполагаемые участники Второго международного конкурса имени П.И. Чайковского из Ленинграда. Министерство культуры Латвийской ССР предоставило и мне такую возможность. Я могу самыми добрыми словами помянуть профессора, который, несмотря на свою невероятную занятость, взялся на общественных началах консультировать меня.

Когда встал вопрос, в аспирантуре какого вуза продолжать учебу, я незамедлительно выбрала Ленинград: ведь именно там работал П.А.! И, уверена, не прогадала! Годы, проведенные в стенах Ленинградской консерватории, дали мне очень многое, оказались именно той завершающей стадией моего образования, в которой я так нуждалась. Здесь был получен импульс для всей дальнейшей творческой работы.

Класс Серебрякова всегда был очень дружным. Мы все жили как бы единой семьей. Вспоминается, как мы готовили цикл из 32-х сонат Бетховена. Он был проведен в Малом зале Ленинградской филармонии, во Дворце пионеров имени А.А. Жданова и в Новгородском музыкальном училище. Значение этой работы трудно переоценить. Во-первых, мы, ученики, хорошо ознакомились со всеми сонатами Бетховена, во-вторых, постоянное присутствие на уроках друг друга дало нам возможность проследить за тем, как профессор работает над этими сочинениями; в-третьих, этот труд очень сдружил нас — и студентов, и аспирантов. Мы были одержимы лишь одной мыслью, своей игрой поддержать честь Серебрякова! И разве не характерно, что сейчас, когда профессора нет с нами, мы уже не раз собирались на вечера его памяти? И при каждой встрече были по-настоящему рады друг другу.

На свои дни рожденья П.А. собирал у себя дома «всех, кто помнит этот день». С каждым годом приходило все больше и больше людей. Четырехкомнатная квартира заполнялась до отказа. Но, как говорится: «в тесноте, да не в обиде»! Мы были счастливы, нас согревала доброта и искренность педагога — большого музыканта, человека, настоящего воспитателя.

Врезался в память один случай. Уже были расклеены афиши очередного моего аспирантского концерта. Дня за два до этого — традиционная репетиция в зале. А у меня беда: распух мизинец правой руки (попала инфекция). При игре страшная боль! Пытаюсь начать репетировать. В зале П.А. Играю, как говорится, на «низком высокохудожественном уровне», и конечно, жалуюсь на боль в руке. Спрашиваю совета: что делать, не отменить ли концерт? Профессор отвечает немедля: «Играть!!!» Тут я поняла, что для него не существует никаких преград, когда надо «играть». Надо уметь играть — и хорошо! — в любом состоянии и настроении1 Слушателей не интересуют житейские подробности. Надо уметь! Надо хотеть! Во время пребывания на сцене надо забывать о всех своих неприятностях! И я решилась играть программу. Палец перед выходом на сцену болел отчаянно, но во время концерта я о нем просто забыла! Прав был П. А. — искусство врачует. И не только слушателей. Случилось так, что несколько дней спустя, оказавшись на репетиции студенческого симфонического оркестра, я стала свидетелем следующей сцены. Один из трубачей принялся отпрашиваться, жалуясь на боль в губе. Присутствовавший при этом ректор сказал: «Вот у меня аспирантка целый концерт играла с нарывом на пальце и ничего, вытерпела, а вы тут жалуетесь, вместо того, чтобы делом заняться...» Я была счастлива! Значит, все же оценил мой «подвиг» учитель!

Не сотрутся в памяти концерты, которые в начале 70-х годов давал Павел Алексеевич в Риге. Тогда я уже сама стала преподавать в Латвийской консерватории и в большей степени могла оценить его мастерство, индивидуальность видения, умение захватывать слушателей излучаемой эмоцией. Зал всегда бывал переполнен на его программах. Его любили, его ждали. И никогда он не обманывал этих ожиданий!

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 169–171.
Нора Альфовна НОВИК (1941–2009), пианистка, заслуженная артистка Латвийской ССР, доцент Латвийской консерватории, участница дуэта «Riga Piano Duo», ученица П.А. Серебрякова.