Тамаркина З.

Воспоминания о далеких днях знакомства с Павлом Алексеевичем Серебряковым для меня навсегда связаны с временем больших ожиданий и надежд. Это было в период восстановления советской власти в моем родном городе Таллине. П.А. оказался первым советским человеком, встретившимся на моем пути. Никогда прежде я не сталкивалась с такой непосредственностью и демократичностью в общении. П.А. был молод, но он был директором (так именовался тогда руководитель консерватории) крупнейшего музыкального вуза, а я — всего лишь молодой пианисткой, жаждущей учиться. Наши отношения во все время моего обучения у П.А. оставались такими, какими сложились в первый день знакомства: в обращении учителя не было никакой назидательности, лишь дружелюбие и чуткость, которые не переставали меня удивлять.

Поскольку в Ленинград я попала впервые и не имела друзей, П.А. ввел меня в свой дом, на много лет ставший для меня родным. Я всегда могла придти к нему с любым вопросом или просьбой — обычно своим ответом он опережал меня, уже заранее зная, о чем я попрошу.

Уроки его были праздником радостного творчества и совместных открытий. П.А. отличало чрезвычайно свежее восприятие музыки. У него не было готовых рецептов. Он любил подчеркивать сколь велика роль интуиции в творческих поисках музыкантов. Однако, случайность в нашей работе не допускалась. Репертуар всегда был строго продуман с точки зрения целесообразности, вместе с тем, часто мне самой предоставлялся выбор произведения. Помню, что в числе первых пьес, заданных мне, наряду со Вторым концертом Рахманинова П.А. предложил мне выучить сонату Бетховена ор. 27, № 1, либо соседнюю — ор. 26, одно из двух интермеццо Брамса ор. 118: ля мажор или ми-бемоль минор. Таким образом, мне приходилось детально знакомиться с большим кругом произведений. На первом курсе я выучила еще несколько сонат Скарлатти и сонату Бетховена ор. 31, № 2.

Не переставала восхищать талантливость П.А. Любая пьеса, ранее им не изучаемая, игралась мне наизусть прежде, чем я успевала ее усвоить. Часто труднейший пассаж П.А. внимательно рассматривал буквально несколько секунд и затем исполнял в настоящем темпе абсолютно точно.

На уроках П.А. никогда не повышал голоса. Если что-нибудь не получалось достаточно хорошо, он никогда не лишал надежды на то, что при надлежащей работе это получится обязательно. Я уходила с урока окрыленная, зная, как дальше работать, в каком направлении искать, чего добиваться. П. А. был немногословен, внемузыкальные ассоциации на уроках возникали не часто, но, высказанные весьма кстати, очень помогали.

В своих самостоятельных занятиях я была настойчива и спуску себе не давала. Но как-то уже на третьем или четвертом курсе я решила попробовать «новый метод»: сделать пьесу без детальной проработки («а, может быть, я уже могу и так»). Сыграла я П. А. первую часть Сонаты фа-диез минор Шумана и услышала только одну фразу: «Что это за халтура?». На этом мои попытки обойтись малым трудом закончились. А к серьезной работе над сонатой Шумана я все-таки вернулась лет через пять.

П.А. не занимался со мной узко техническими вопросами, т. к. надобности в этом не было. Но все же, когда в работе над Сонатой си минор Листа проявилась недостаточность моей октавной техники, он не чурался многократно показывать наиболее целесообразные для данного случая приемы, был готов повторять их мне ежедневно.

Высокая профессиональная дисциплина, присущая П.А., неуклонно прививалась и ученикам, но как-то вскользь и неназойливо. Незадолго до моего весеннего экзамена на первом курсе П.А. уехал на гастроли, и я была уверена, что экзамен будет перенесен на более поздний срок. Однако по приезде, прослушав программу, П.А. позанимался со мной и сказал: «Никогда не надо откладывать выступлений». Я надолго запомнила это, как и многое другое, что в те далекие годы не казалось столь существенным.

Однажды после крупной неудачи на мое утверждение, что теперь мне и заниматься не хочется, П.А. ответил кратко: «Если ты любишь музыку, ты будешь заниматься». Более справедливых слов никто не мог бы мне тогда сказать.

Исключительно мудро и тактично П. А. проводил репетиции в зале с учениками перед их выступлениями. Чаще всего он не делал почти никаких указаний, кардинально ничего не менял, просто говорил: «хорошо» — и мы обретали спокойствие и уверенность, нужные для исполнения на эстраде. Но «зазнаваться» не удавалось. Как-то, сыграв отделение концерта при большом стечении публики, взбудораженная большим внешним успехом, поднесенными цветами, я услышала, как П.А. тихо заметил: «Успех — это еще не все...». Мой пыл сразу остыл. Я поняла, что много еще предстоит работы над моей, уже исполненной публично программой.

Требовательность П.А. к себе была велика. Концертировал он много — в Ленинграде, в других городах, и всегда утверждал, что чем больше играет публично, тем больше пользы может принести своим ученикам. Перед выступлениями П.А. очень волновался. Старался, чтобы день концерта был заполнен обычными делами и ничем не отличался от других. Обычно П.А. приходил в консерваторию к часу дня, оставляя утро для своих занятий на инструменте. Было удивительно, что громадная административная нагрузка. П.А. совершенно не мешала его исполнительской и педагогической работе. Грани его деятельности органично сочетались, и казалось, что все делается с легкостью.

П.А. часто рассказывал, что в студенческие годы занимался очень много. Когда мне приходилось слушать его занятия, он не повторял многократно отдельные эпизоды пьес, а играл произведение целиком в темпе, внимательно себя слушая и всегда с выразительной интонацией. Проблемы технической выучки для него не существовало, читка с листа была превосходной, память — точной и верной. Играл он несколько вытянутыми пальцами, но их легкость и точность были отменными. П.А. выступал не только с сольными программами, а и в ансамблях, в симфонических концертах. Много играл на радио. Иногда мне приходилось переворачивать ему страницы, и каждый раз поражала скрупулезнейшая точность выполнения всех деталей авторского текста. Ни один мельчайший штрих или оттенок не оставался без внимания. Это было для меня наглядным уроком.

В годы Великой Отечественной войны П.А. работал, как и весь коллектив консерватории, с наибольшим напряжением. Как руководитель и организатор, равно как учитель и артист — он был неутомим.
Сейчас не много осталось людей, общавшихся с П.А. в годы моего студенчества (1940–1946), поэтому я попыталась обрисовать образ учителя таким, каким он помнится мне по тому времени.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 116–119.
Зельма Шмарьевна ТАМАРКИНА (1920–2006), пианистка, дипломант Всесоюзного конкурса, профессор Новосибирской консерватории (до 1989 г.), ученица П.А. Серебрякова.