Митчелл Г.

Второй этаж Ленинградской консерватории всегда был самым оживленным местом во всем огромном здании. Студенты либо спешили на лекции, в читальный зал, либо просто болтали, сидя на широких подоконниках. Солидно проходили седовласые профессора... Во всем длиннющем коридоре стоял постоянный шумок голосов, смеха, из-за дверей классов доносились звуки рояля...

Однажды, будучи первокурсницей, я была свидетелем необычной сцены. В начале коридора традиционно непринужденная обстановка вдруг резко изменилась — как по команде все сидящие на подоконниках поднялись и замерли, разговоры прекратились, лица посерьезнели. Образовавшаяся тишина медленной волной двигалась по коридору, а впереди нее шелестел предупреждающий шепот — «Серебряков идет! Серебряков идет!»
Действительно, шел ректор... На ум невольно приходили слова — «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои...» Он двигался медленно, даже величественно, с кем-то здоровался за руку, кому-то кивал, иным делал замечания. Весь его облик вызывал трепет, почтение, уважение, даже страх... Львиная грива густых черных вьющихся волос, скульптурно вылепленное лицо, необычайно выразительные, «сильнодействующие» внутренним зарядом воли и энергии глаза. Разнообразная гамма чувств так ярко отражалась в них, что собеседник, «облученный» столь сильным зарядом, сам становился источником энергии...

Близко я увидела его впервые — раньше «встречалась» только на его концертах в Филармонии.
Мне не удалось попасть в его класс при поступлении — у профессора не было мест в тот год, и вот я дерзнула прямо в коридоре поговорить, попросить взять меня в свой класс. Когда я вышла «наперерез», он остановился, явно удивленный моей смелостью. Коротко рассказав, как давно и упорно хочу учиться у него, молитвенно сложила руки, замерла в ожидании ответа...
Когда он заговорил, оказалось, что голос у него высокий тенор, да еще картавил — не выговаривал букву «р». Это так не вязалось с его образом, что я от неожиданности невольно улыбнулась. И он тоже, поняв смысл моей улыбки...
Ха-а-шо, я возьму вас. Но пьедупьеждаю — я часто уезжаю на гастроли, много заниматься не смогу.
Так неожиданно, в коридоре решилась моя дальнейшая судьба — жизнь не просто свела меня с великим музыкантом, артистом, педагогом, но с интереснейшей, крупной личностью.

В течение почти 30 лет я тесно общалась с Серебряковым — сначала была его студенткой, аспиранткой, ассистентом, а потом коллегой, другом...
Павел Алексеевич Серебряков — имя хорошо знакомое и искренне любимое средним и старшим поколением людей нашего города, всей страны. Да и во всем мире не счесть ценителей, почитателей его ярчайшего таланта...
28 февраля <2004 г.> ему исполнилось бы 95 лет. Ушел из жизни он непростительно рано, в 68 лет.

Очень трудно в небольшом очерке нарисовать образ огромного, многогранного, самобытного артиста, художника, руководителя консерватории, учителя, общественного деятеля, отца и, наконец, просто человека.
Тем не менее я попробую сделать это.

Павел Серебряков родился в 1909 году в Царицыне (ныне Волгоград) в семье музыкантов — отец и мать окончили Московскую и Петербургскую консерватории как певцы, они также прекрасно владели роялем. Способности и любовь к музыке у Павлика проявились чрезвычайно рано и бурно — уже в 5 лет он чисто пел, смело подбирал знакомые мелодии на фортепьяно, темпераментно дирижировал. С 8 лет стал заниматься музыкой систематически. Увлеченные и упорные тренировки плюс природная приспособленность рук к инструменту (они словно специально были созданы для игры на фортепьяно!) и самое основное — отличный комплекс всех музыкальных данных дали поразительные результаты. Уже в 11 лет он участвует в концертах отца, аккомпанируя ему сложнейшие романсы Чайковского и Рахманинова.
Внезапная кончина отца резко изменила жизнь 11-летнего мальчика. Занятия музыкой сменились необходимостью зарабатывать... Время тяжелое, Гражданская война... Павлик играет то в ресторанах и кино, то в агитпоездах, то перед красноармейцами. Только попав в детский дом, он возобновляет регулярные занятия музыкой, поступает в Сталинградское музыкальное училище, но окончании которого получает комсомольскую путевку для продолжения образования в консерватории.

В августе 1924 года 15-летний Павел Серебряков приехал в Ленинград поступать в консерваторию. Много лет спустя он так вспоминает об этом:
«...Я пришел почти босяком, в одежде воспитанника детского дома... Мое безудержное желание учиться, моя горячность в игре были отмечены в словах председателя приемной комиссии А. К. Глазунова, который, обратившись ко мне с улыбкой, сказал: у вас африканский темперамент!»
Александр Константинович Глазунов, в то время директор консерватории, сразу заметил незаурядный талант молодого человека и посоветовал учиться в классе видного музыканта, замечательного профессора Л. В. Николаева.
Несмотря на буквально противоположные индивидуальности учителя и ученика (профессор резко отрицательно относился к «африканскому темпераменту» в игре), союз этот принес Серебрякову огромную пользу в музыкальном развитии.

Большое и благотворное влияние на Серебрякова оказал также А. К. Глазунов. Под его руководством молодой пианист выучил много его сочинений.
С 1929 года, после окончания консерватории и исполнения в Москве Первого концерта Листа с «Персимфансом» (Первый симфонический ансамбль), начинается самостоятельная творческая деятельность, концертная жизнь, которая не прекращалась до последних дней жизни. Концерты проходили с бурным успехом в крупных городах Советского Союза. Пресса единодушно отмечала его «магические» пальцы, «гипнотическое» воздействие на слушателей, фантастическую технику, горячую эмоциональность. Завоевание призовых мест и дипломов на Всероссийском и международных конкурсах и серия концертов за рубежом утвердили его «в звании... пианиста бурного, страстного, неотразимо вдохновенного, предельно выразительного».
Параллельно с исполнительской, Павел Алексеевич занимается и педагогической деятельностью в стенах alma mater. В 1932 году он самый юный доцент, а с 1939 — профессор Ленинградской консерватории. В этом же, 1939, ходу (в возрасте 30 лет!) становится директором старейшего музыкального вуза страны. Молодому, не имеющему опыта руководящей работы, ему предстояло возглавить далеко не простой творческий коллектив, состоящий как из маститых и признанных музыкантов, так и случайных людей. Такие известные авторитеты, как Б. В. Асафьев, А. В. Оссовский, И. И. Соллертинский, Л.В. Николаев, помогали молодому директору проводить ряд реформ, советами и личным участием создавали возможность обновить жизнь в консерватории в духе того времени.

Организаторский дар, неиссякаемая энергия и работоспособность, высокая требовательность к себе и окружающим неизменно проявлялись в деятельности Павла Алексеевича на протяжении почти 30 лет руководства консерваторией. Какими поистине гигантскими способностями надо было обладать, чтобы организовать эвакуацию консерватории в Ташкент в сложнейших военных условиях! Тем не менее, несмотря на материальные, бытовые и другие трудности, учебный процесс там был налажен и проходил нормально. Более того, была развернута кипучая творческая работа — создавались концертные бригады из студентов и преподавателей, проходили регулярные выступления в воинских частях, госпиталях. Коллектив во главе с Серебряковым выезжал на сбор хлопка и другие сельскохозяйственные работы.
В развитие музыкальной культуры Узбекистана Ленинградская консерватория внесла очень много. Инициатором, вдохновителем и участником всех дел неизменно был П. А. Серебряков, который не только не ослабил свою собственную концертную деятельность, но напротив, увеличил число выступлений, обогатив программы произведениями узбекских, русских и советских композиторов.

По возвращении в 1944 году в Ленинград опять навалилось множество забот отнюдь не музыкальных. Требовался основательный ремонт искалеченных войной учебного здания и общежития, а средств отпущено не было. Решено было сделать все своими руками. Организовать это было совсем не легко. Но, несмотря на трудности, все было восстановлено, отремонтировано, и учебный процесс в родном здании начался вовремя.
После войны Павел Алексеевич стал постоянно выезжать с концертами за рубеж. С каждым годом география их расширялась. Через несколько лет не было ни одного континента, почти ни одной страны, где бы не звучали концерты советского пианиста Павла Серебрякова. Успех везде был огромный, слушатели стоя устраивали долгие овации.

Критики единодушно отмечали высочайшее мастерство и громадный репертуар артиста, доходчивость исполняемой музыки в любой аудитории слушателей. Павел Алексеевич, как редко кто другой, умел с первых минут концерта установить какой-то особый прямой контакт с залом. Образно передавая замысел композитора, он при этом щедро раскрывал свою душу и сердце. Павел Алексеевич обладал уникальным даром покорять, подчинять себе весь зал, воздействовать на каждого слушателя лично. Я много раз слушала его в концертах, и каждый раз возникало ощущение, что он играет, обращаясь именно ко мне... И так чувствовало большинство слушателей, с которыми я говорила.
Искренность, человечность исполнения Серебрякова не могли оставить слушателей равнодушными. Они с пониманием и доверием чутко следили за развитием музыки в каждом произведении от первой до последней ноты, боясь пропустить малейший душевный нюанс, эмоциональную перемену... Тишина в зале на концертах этого пианиста была особенная — затаенная, наэлектризованная, резко контрастирующая шквалу благодарных аплодисментов. Несмотря на большую сложную программу, Павел Алексеевич после нескольких выходов на поклон, устало, но удовлетворенно улыбаясь, дарил «бисы», иногда пять-шесть раз играя сверх программы. И все равно публика не хотела расходиться. А когда, в конце концов, люди выходили из зала, на их лицах было одинаковое выражение какой-то возвышенной радости, света, добра... Я замечала это на каждом выступлении.
И только последний концерт в Большом зале Филармонии, когда Павел Алексеевич был уже тяжело болен, вызвал у слушателей тревогу и беспокойство... Необычно затянувшийся антракт (врач, осмотрев Серебрякова, советовал отменить второе отделение, но Павел Алексеевич не согласился), явно замедленная походка при выходе к роялю, выражение лица — мрачное, сосредоточенно-отрешенное и от этого еще более значимое, скульптурное — все говорило о серьезной болезни... Даже в трактовке сонат Бетховена были заметны изменения — несколько замедлились темпы, усилились моменты философских размышлений...

Репертуар артиста был неправдоподобно велик — он играл всего Рахманинова, почти всего Шопена, огромное количество сочинений Скрябина, Чайковского, Брамса, Листа, Шумана, Шуберта... Не будет преувеличением сказать, что в руках у него была почти вся фортепьянная литература... Тем не менее Павел Алексеевич постоянно разучивал новые сочинения, любил пропагандировать молодых ленинградских композиторов, живо интересовался национальной музыкой стран, где проходили гастроли. Любил включать в программу своих концертов только что выученные пьесы — в Японии — японских композиторов, в Бразилии — бразильских, в Испании — испанских и т. д. Такое уважение к местной культуре очень тепло принималось слушателями.

Из каждой поездки Павел Алексеевич привозил множество нот современных композиторов, щедро делился ими. Помню, программа одного классного концерта была составлена из новой музыки разных стран. Событие это (именно событие!) имело огромный резонанс в городе.
Но к авангардной музыке Серебряков относился явно отрицательно. Использование в качестве «музыкальных инструментов» унитаза, металлических цепей, звучание разбитого стекла, шум автомашин и т. д. считал не новаторством, а профанацией. Он признавал новый язык, новое содержание, но «музыка должна оставаться Музыкой и исполняться на музыкальных инструментах...» — говорил он.
Педагогическая деятельность П. А. Серебрякова началась в 19 лет, когда он был еще студентом. Сначала он преподавал на рабфаке, затем — ассистент профессора Николаева, а с 1952 года до конца жизни вел специальный класс в нашей консерватории, также еще и в Рижской. Количество учеников, выпущенных Павлом Алексеевичем в самостоятельную музыкальную жизнь, невозможно пересчитать! Их сотни... Они как семена разлетелись по всему миру, сея то разумное, доброе, вечное, что получили от общения со своим великим учителем.
Вот как говорил Серебряков о своих педагогических принципах: «Основным в педагогике я считаю умение воспитывать не учеников, с готовностью выполняющих твое любое требование, а музыкантов, обладающих собственной творческой индивидуальностью, могущих умно возражать, логично спорить, иначе говоря, людей, способных в будущем к самостоятельному творчеству...
...Художественные задачи, поставленные педагогом перед классом, должны, кроме прочего, способствовать объединению коллектива. Пути здесь различны. Например, в этом году мои ученики сыграли цикл — 32 сонаты Бетховена, так же почти весь класс принял участие во внутривузовском конкурсе на лучшее исполнение советского фортепьянного концерта.
... Очень важно научить своих учеников воспринимать жизнь во всей ее полноте, разбудить в них общественные интересы. Сильнее и убедительнее всего здесь должен быть собственный пример...» (Советская музыка. 1967. № 11).
Теперь взгляд на педагогику профессора Серебрякова с другой стороны, изнутри класса, ощущения, впечатления его учеников.
Для всех нас живым ярким примером в занятиях был наш учитель. Несмотря на то, что он обладал фантастической техникой, феноменальной памятью, его руки всегда были готовы к исполнению любого произведения, Павел Алексеевич ежедневно с 7 до 9 часов утра занимался в кабинете до начала рабочего дня... Это вызывало у нас глубочайшее уважение, и мы старались подражать — тоже приезжали в консерваторию рано утром, чтобы до начала занятий поиграть в классе пару часов. Иногда при входе в консерваторию встречали нашего учителя, улыбаясь, он приветствовал нас, желал «ха-ашо по-аботать»... Такие встречи воодушевляли, эмоционально заряжали, и мы как на крыльях летели в класс к инструменту...
По идее уроки с профессором должны быть индивидуальными, но я не помню ни одного случая, когда занятия проходили бы с глазу на глаз — в классе всегда сидели люди — и ученики, и приезжавшие из других консерваторий музыканты, иногда и иностранцы. Каждый урок был обеспечен публикой! Как же надо быть подготовленным к таким урокам!

Павел Алексеевич требовал, чтобы уже на первый урок произведение (независимо от масштаба и сложности) было выучено наизусть и в нужном темпе. Прослушивал он его целиком, не останавливая. Дальше произносил несколько «оценочных «общих слов типа «молодец, ты понял суть», «хорошо выходит технически, играешь свободно», «еще не все продумал. Но, похоже, получится неплохо», или «что, было мало времени выучить как следует?!» и т. д. После чего начиналась работа, с каждым студентом над каждым произведением разная.
Павел Алексеевич очень ценил, уважал и оберегал индивидуальность своих воспитанников, никогда не навязывал свою трактовку, свой вкус, а помогал выявить личное понимание пьесы, очень приветствовал собственное отношение, задуманную концепцию.
Поэтому одни и те же пьесы в исполнении разных студентов никогда не звучали одинаково.
Великолепно чувствуя форму произведения, профессор точно определял наиболее важные моменты в драматургическом развитии, как хороший режиссер, выверял места кульминаций.
Уроки были разными. Иногда все внимание направлялось на выполнение авторских указаний. Скрупулезнейшим образом отрабатывались штрихи, динамика, темпы. Такие занятия мы между собой называли «уроками придирок». На первый взгляд они казались неинтересными, скучными. Но, конечно, приносили огромную пользу — как после «генеральной уборки» все становилось ясно, стройно, красиво!
Другие уроки, наоборот, бывали на таком эмоциональном накале и подъеме, что не только твоя пьеса, но вся жизнь вокруг виделась в другом свете...
А иногда были «мрачные»...

Помню, один урок мне был назначен на 9 часов вечера в кабинете. Павел Алексеевич, видимо, не только устал за день. Настроение испортил закончившийся перед этим ученый совет, очень трудный, с проблемами. Профессор был явно не в духе (когда у него бывало плохое настроение, он двигал ушами... Мы знали эту примету и побаивались идти на урок в такое время). Я сыграла, он что-то вяло сказал и готов был закончить встречу. И вот, хорошо зная его как эмоционального, увлекающегося человека, я решила попробовать «расшевелить» его. Конечно, это было дерзостью с моей стороны, но меня уже «понесло»... Я что-то стала спрашивать об интонационной выразительности то одной фразы, то другой, просила его сыграть, как он чувствует отдельные фрагменты, и т.д. И так «терзала» его минут 15–20. И действительно — постепенно он «отошел», включился в музыку, ожил, увлекся, и урок закончился на хорошем эмоциональном тонусе. Выходя из кабинета, он сказал: «Галя, мы так хорошо позанимались с тобой! Я даже забыл об этом ужасном ученом совете. Все-таки музыка — замечательная вещь».
Работая в классе, Павел Алексеевич огромное значение придавал качеству звука. Он часто напоминал, что рояль хоть формально и является ударным инструментом, но на самом деле он может петь, да еще как! Но только у хорошего музыканта, умелого пианиста. И он без устали учил этому. Красивый, певучий звук нужен почти во всех музыкальных стилях — и у русских композиторов (Рахманинов, Чайковский), и у Шопена, и у Шуберта. Особой звуковой палитры требует музыка Дебюсси, Равеля. Там нужно владеть тончайшими красками, уметь пользоваться тембрами. Научить этому очень сложно, практически невозможно. Наш учитель старался вызвать внутреннюю образную ассоциацию с картинами художников- импрессионистов, при этом приводил в пример мельчайшие детали, игру света и тени, оттенки красок конкретных картин... Он хорошо знал и любил живопись.

О выборе темпа исполнения тоже давалось много интересных, важных советов. Павел Алексеевич не любил просто быстрой игры, даже если технически все получалось гладко. Часто подшучивал: «Я не успел понять твою ско-о гово-ку... Ну-ка, сыг-ай, чтобы можно было ‘азоб-аться, что ты хочешь сказать». Часто на уроке мог прозвучать неожиданный вопрос — «ты знаешь, кто такой Гамлет? А Фальстаф? Скажи, мог Гамлет говорить со сцены как Фальстаф, так же быстро, скороговоркой? А наоборот? А почему? Верно, разные образы. Комическому подходит нарочито ускоренный темп. А драматическому, трагическому или философскому?.. Вот и задумайся, в каком темпе играть...»
Мы задумывались, что, конечно, приносило огромную пользу, учило размышлять, сравнивать... Несмотря на разнообразие уроков по настроению, задачам, тематике, все они были очень доброжелательные, я бы сказала, даже какие-то уважительные. Профессор занимался с учениками не свысока, а как музыкант с музыкантом, просто более опытный ненавязчиво давал советы молодым. Он умел несколькими простыми словами вселить уверенность в учеников. «Если ты немного подумаешь и поработаешь — у тебя все получится, я убежден!» Магия его слов, сказанных спокойным, но уверенным голосом, безотказно действовала... Все начинало получаться!
Думаю, что все ученики Павла Алексеевича побаивались его, особенно поначалу. Однако наш учитель обладал особым педагогическим даром — буквально за несколько минут он мог снять напряжение, скованность, раскрепостить ученика, создать комфортную, творческую обстановку в классе. Исчезала неловкость, стеснительность, появлялось желание играть, открыть душу свободно и легко... Уроки в большинстве случаев проходили очень эмоционально. Яркий артистизм, темперамент нашего учителя всегда создавал в классе атмосферу приподнятости, высочайшего эмоционального напряжения, даже вдохновения... На уроке невозможно было ни на мгновение расслабиться, отключиться — Павел Алексеевич, не щадя себя, увлеченно «зажигал» нас, однако бдительно следил, предостерегал от «перехлестов» эмоций...
После урока каждый уходил окрыленный, наполненный желанием заниматься, добиваться новых успехов.

Кроме уроков в кабинете или классе консерватории, мы были «вхожи» и домой к профессору. Иногда там проходили уроки, а иногда...
Радостным праздником для нас бывал день рождения учителя 28 февраля, когда в просторной квартире на Бородинской собирались ученики разных времен, друзья, родные. Никого не приглашали специально — приходили все, кто помнил этот день и хотел поздравить юбиляра лично. Валентина Самойловна, жена Павла Алексеевича, никогда не знала, сколько будет гостей, как сервировать стол. Однажды, помню, накрытого огромного стола во всю гостиную явно не хватило, пришлось срочно организовать филиал в смежной комнате. Мы страшно любили такие приемы — всем было весело, уютно, приятно, вкусно, «дружно». Одним словом, очень хорошо! Но как веселился и веселил Павел Алексеевич — невозможно вспомнить без улыбки! Он много смеялся, шутил, танцевал со всеми, рассказывал анекдоты, затевал разные игры — французскую борьбу, фанты, «боб-доб» и т.п. По-детски заливаясь смехом, он дурачился, напрочь забывая, что он знаменитый артист, ректор, профессор и «прочая, прочая»... Неизменно произносил свой знаменитый тост — «будь здоров, Пал Сеич!» А в конце вечера вместе с нами шел прогуляться по ночному городу...
Когда наш профессор возвращался с гастролей из какой-нибудь экзотической страны, например, Китая, Японии, Бразилии, Мексики, Австралии, Испании и др., он всегда приглашал учеников к себе домой, угощал нас, много и интересно рассказывал о природе, людях, обычаях, культуре, музыке каждой страны. Помню, на одном таком приеме стол был накрыт очень необычно — кроме пирогов и салатов стояло множество открытых консервных банок с непонятным содержимым. Павел Алексеевич объяснил, что он привез коллекцию национальных блюд, и предложил нам отведать. При этом как-то хитро улыбался...
Мы осторожно положили «что-то» из каждой банки на тарелочки. По виду невозможно было определить, что это — мясо, птица, рыба или овощи. Начали пробовать — совсем непонятно, но вкусно, хотя никаких аналогий со знакомыми блюдами не возникало. На этикетках — иероглифы — тоже не прочтешь.
Вдруг один мальчик буквально замер, поднеся вилку ко рту — он обнаружил на банке мелкую надпись на английском языке... Его открытый рот и выпученные глаза выражали полнейший ужас... Мы все стали всматриваться в английские слова и просто замерли в шоке. Там было написано: «мясо томленого удава», «улитки в собственном соку», «дождевые черви в винном соусе», чьи-то «личинки в масле» и т. д. и т. п.
Наступила гробовая тишина... Выражение лиц и общий шок контрастно оттеняло смеющееся, хитрющее лицо нашего учителя, который с аппетитом уплетал всю эту нечисть. Когда оцепенение прошло, кто-то быстро побежал в туалет, кто-то с интересом стал расковыривать «деликатес», кто-то брезгливо отодвинул тарелку...

С того времени прошло почти полвека, но я абсолютно уверена, что все присутствовавшие не забыли яркого впечатления от необычного ужина.
Все это рассказываю не для того, чтобы вызвать улыбку читателя, я пытаюсь нарисовать яркий, неповторимый облик интереснейшей личности.
В силу жизненных обстоятельств Павел Алексеевич явно недополучил в детстве систематического планомерного образования. Он сам знал и чувствовал это, говорил, что благодарен природе, щедро одарившей способностями, но и не умалял собственного колоссального труда, пожизненной работы над собой, что и сделало его великим артистом. Всю жизнь он не стеснялся учиться — впитывал культуру разных стран, ходил в музеи, театры, очень много читал.

В характере Серебрякова-человека было много противоречивых качеств. Он мог быть мягким, добрым — и твердым, жестким, общительность контактность уживались с замкнутостью, суровостью. Склонность к романтике, экспансивность — не мешали строгой самодисциплине и организованности, явные симпатии к одним сочетались с открытой, подчас резко выраженной антипатией к другим. Ему постоянно необходима была Муза — вдохновительница как стимул в творчестве, но он нетерпимо относился к случайным интрижкам в отношениях.
В этом емком человеке было все, и все человеческое ему не было чуждо.
Как у каждого выдающегося человека, у него были и враги, и завистники, вероятно, он совершал какие-то ошибки как ректор. Но он горячо любил музыку, свое дело, свою консерваторию, отдал ей всю жизнь. Консерватория была его неотъемлемой частью, его заботой, болью и радостью, он навсегда сросся с ней...

В годы почти тридцатилетнего «правления» Серебрякова Ленинградская консерватория, бесспорно, переживала творческий подъем, профессорский состав на кафедрах украшали яркие крупные музыканты, что гармонировало с руководителем вуза — масштабной авторитетной Личностью.
К великому сожалению, в последние годы Петербургская консерватория явно переживает далеко не лучшие времена. Измельчал состав профессуры («иных уж нет, а те далече...»), коммерческие принципы часто, увы, превалируют над творческими...
Оглядываясь назад, современники, чья жизнь долгие годы была связана с этим выдающимся учебным заведением, понимают, что среди руководителей вуза за всю его историю по-настоящему выдающихся было, пожалуй, трое: А. Г. Рубинштейн, А. К. Глазунов и П. А. Серебряков. Вспоминаю, как к 85-летию со дня рождения Павла Алексеевича в фойе Малого зала им. А. К. Глазунова Петербургской консерватории в торжественной обстановке установили бюст П. А. Серебрякова. Помню, по этому случаю было много взволнованных речей, красивых цветов, а позже — умных статей в петербургской прессе. Совсем недавно я увидела этот бюст в консерваторском закутке возле медпункта. Он стоял в разорванной коробке лицом к стене, покрытый пылью и всеми забытый. Думаю, это не случайно. Многие достижения предшественников, созданные ими традиции нынешнее руководство консерватории забыло. Они тоже покрыты пылью истории...
Очень хочется верить, что в Петербургской консерватории вновь появятся музыкальные авторитеты, значительные творческие личности. Наша замечательная консерватория должна вернуть былую славу, престиж как в стране, так и в мировом музыкальном искусстве...

Впервые опубл.: История Петербурга. 2004. № 1 (17). С. 61–66 (рубрика «Душа Петербурга») под названием «Личность: К 95-летию со дня рождения П. А. Серебрякова».

http://www.mirpeterburga.ru/online/history/archive/17/history_spb_17.pdf

Галина Владимировна МИТЧЕЛЛ, пианистка, ученица П. А. Серебрякова. Преподаватель кафедры специального фортепиано Ленинградской консерватории (1961–1978), с 1971 – доцент, в 1975–1978 – декан фортепианного факультета.