КУРТЕВ Атанас

Мой учитель (По следам воспоминаний)

Павел Серебряков был настоящим артистом-творцом. Ему удавалось создавать художественные образы в их жизненной последовательности и достоверности. Его исполнения всегда носили огромный познавательный и моральный заряд. Они знакомили слушателя с реальным содержанием и важнейшими характеристиками тех жизненных и эмоциональных ситуаций, сквозь которые на своем пути неизбежно проходит каждый человек. Воссоздавая их языком зрелого, знающего и, безусловно, честного толкователя, Павел Алексеевич в сущности защищал позиции суровой, неприукрашенной жизненной правды, чем и помогал молодому поколению правильно ориентироваться в окружающей действительности.

Высокомерное отношение или эгоистическое безразличие к судьбам других, как и все мелкие выдумки и своеволия хорошо обыгранного, но суетного артиста, были ему абсолютно чужды. Глубоко выстраданный, богатый жизненный опыт Павла Серебрякова не позволял ему браться за легкие выгрышные темы или бороться за групповые интересы. Очевидно, его личность была изначально сформирована в том невероятно широком масштабе исконно русской духовности, которая и по сей день, к великому сожалению, остается чуждой, непонятной и даже чем-то пугающей для преобладающей части представителей западной цивилизации.

Наш учитель умел прекрасно вводить и режиссировать свои творческие идеи. Поэтому его драматургические концепции были всегда цельными, органичными, воздействующими. Павел Алексеевич старался направить поиск воображения своих учеников к ситуациям и сюжетам, в которых запечатлены глубокие размышления или поэтические откровения, крупные исторические полотна и картины взаимосвязанных между собой событий. В излюбленных им длительных эмоциональных накоплениях пассионарной энергии не могло присутствовать что-то самоцельное или преднамеренное. Они как бы следовали изнутри за логикой собственных переживаний, закодированных его жизненной судьбой или вытекающих из многолетнего художественного опыта артиста.

Но здесь тоже нет ничего случайного. Во всех проявлениях и сферах высокого искусства — от литературы, музыки и философии до театра, живописи и кино — великая русская культура основывалась на чрезвычайно развернутой, глубочайшей психологической проницательности, которая проявляется не только в почтительном отношении и добронамеренности, но и в сопричастности, внушающей некую степень доверия к внутренней мотивации сознания и действий любого человеческого существа… в том числе и к временно заблудшему, душевно нездоровому или зависимому от чужой воли индивиду, униженному и оскорбленному, юродивому или отчаявшемуся своей тягостной судьбой.
Этот усиленный поиск психологической подоплеки — прямое выражение личной жизненной позиции и общечеловеческой философии крупного художника — неизменно присутствовал и, вполне вероятно, служил некой доминантой в творческих умениях Павла Алексеевича. На концертной сцене он выглядел непревзойденным в достижении синтеза интенсивности и густоты звучания, так же как и во внедрении светотеней, цветовых оттенков и специфических биотоков в своем туше, посредством которых ему удавалось ощутить облик любой эпохи и стиля, нащупать характерную пульсацию исполняемого произведения и вместе с тем внушить свою неповторимую позицию интерпретатора, обладающего собственной, достаточно утонченной психологической палитрой.

Нередко после его концертов слушатели выходили со слезами на глазах... Так было в Софии в зале Музыкальной академии, так было и в Ленинграде после исполнения грандиозного цикла из десяти стильных концертов в сезоне 1967/68 г. Великий артист разворачивал свои замыслы шаг за шагом, незаметно проводя их через цепь вновь возникающих жизненных ситуаций. А когда было надобно — путем прямого подключения творческого воображения, свободного от всякого рода спекуляций. Не пытаясь навязать слушателю предварительно и досконально заготовленный им сценарий из-за личного неприятия так называемой «литературщины», он создавал восхитительно цельные картины жизненной реальности в панорамных масштабах.

Благодаря врожденной виртуозности и невероятной легкости усвоения всякого рода музыкального изложения, Павел Серебряков молниеносно вводил в свой репертуар все новые и новые, в том числе максимально сложные, произведения любимых им авторов. К сожалению, ответственный пост и чрезмерная занятость отнимали у него слишком много сил… И мы часто видели уважаемого ректора Ленинградской консерватории в ореоле святого мученика, настолько преданного своему делу, что практически никогда у него не оставалось времени для отдыха.

Одной из основных отличительных свойств исполнительского мастерства Павла Серебрякова было его магнетическое фортепианное туше, при помощи которого он разговаривал на духовно возвышенном, но вполне понятном людям музыкальном языке. Это редчайшее достоинство его игры дополнялось находчивой, иногда весьма смелой педализацией и прекрасным владением сложным искусством моделирования темповых и ритмических сотношений. Тем самым он раскрывал и поэтапно обогащал свои драматургические намерения и подносил аудитории очень собранное, мужественное исполнение с особым многофазным, диалектическим зарядом шекспировского размаха. Его мощный художественный почерк, в котором находили свой смысл поэтическая нежность и ласка томления, волевая устременность и трагическая скорбь, созерцательность и меланхолия, бунтарский гнев и пламенный восторг, вбирал в свой гигантский диапазон едва ли не всю гамму эмоциональных состояний, которые способна вместить в себя душа настоящего артиста! И над всем этим доминировало его стремление к возможно более широкой временной и пространственной перспективе, в чью основу заложена стихия полета и окрыленности!

В последние годы жизни эмоциональная и физическая перегруженность великого пианиста иногда давали о себе знать. Его безудержная творческая воля «пускалась галопом» в музыкальном пространстве… Случалось, что не каждый звук и деталь были идеально уравновешены. Но несмотря на эти инструментальные «шероховатости» его интерпретация продолжала обладать чудодейственным свойством — быть организованной каким-то магическим способом вокруг основного ядра замысла во внушительной целостности. Крылатое высказывание Моцарта о том, что он способен «слышать всю свою симфонию как бы в одно мгновение» подобно тому, как мы «видим яблоко, лежащее на ладони», вполне вероятно объясняет некоторые творческие особенности интерпретации Павла Серебрякова. А могло ли быть по-другому при его всеобъемлющем жизненном опыте, исполненном столькими надеждами и разочарованиями, громкими победами и временными поражениями? Ведь перед ним разыгралась ужасающая трагедия войны, нищеты и отчаяния, но вместе с этим он ощущал любовь и веру, силу духа и извечное стремление русского человека к созиданию.

Павел Алексеевич всем сердцем был предан музыке, родине и нам — своим воспитанникам. Наш профессор оставил заметный след в сознании нескольких поколений слушателей. Мелкое и конъюнктурное не успевало пробить его исключительно стойкую ценностную систему. В своей бескорыстной любви и уважении к высокому искусству он являлся почти фанатиком, беспощадным к неискренности и манерности, ко всякого рода моральным и эстетическим компромиссам. Его искусство питалось только крупными и чистыми идеями вечной универсальной значимости. Оно воспроизводило самые существенные, в том числе остро драматические и трагедийные ситуации на самой грани небытия, раскрывающие смысл человеческого существования и судьбы!

Павел Алексеевич непрерывно подталкивал молодое поколение к усвоению художественно-образного мышления и умению создавать устойчивые звукотембровые структуры на базе виртуозного преодоления всевозможных технических препятствий. Своей игрой он демонстрировал как добавить ту капельку безмерности, порожденную человеческими чувствами и страстями, которая способна одухотворить звуковую картину неповторимым, запоминающимся образом. Он был откровенным врагом банальности и подражания, пристрастности ко всяким чужим или модным стандартам и штампам и не уставал призывать своих учеников вложить в исполнение нечто личное и искреннее. Часто любил задавать вопросы: «Скажи, пожалуйста, что здесь примерно видишь?», «А что почувствовал при исполнении предыдущего эпизода?» или «Тембры каких симфонических инструментов можно ввести здесь при оркестровке ?», «Не хочешь ли поменять окраску звука на более благородную?», «Надо ли играть повсюду так громко?» или «Нужно ли столько света (или темноты) в этой теме?», «Почему так примитивно здесь пользуешься педалью?», «Попробуй найти подходящий штрих и динамику для каждого голоса!», «А почему забыл оставить себе энергию в резерве?» и т.д. и т.п.

Так наш великий учитель побеждал индифферентность, недостаток инициативности у пока еще неопытного студента. Павел Серебряков обладал не так часто встречающимся среди педагогов (и никогда среди педантов и менторов!) умением внедрять попутно — в условиях непрекращающегося ни на мгновение исполнительского процесса — свои ясные и точные указания, обычно критические, но иногда особо окрыляющие для подрастающего артиста. По сути, это было его боевое поле против посредственности и дилетантизма, против снобизма, плагиата и отчуждения от духовных потребностей общества. Стойким личным примером наш профессор неустанно показывал свою верность служению высшему идеалу — Музыке.

Он учил студентов самостоятельно думать и оценивать происходящее, быть ответственными в принятии собственных решений, тем самым формируя наши эстетические позиции. Мудрые напутствия Учителя были для нас на вес золота, ведь любое его замечание или укор, а иногда и тихая похвала, укрепляли нашу артистическую ориентацию и ценностную систему. Для меня лично кропотливая работа и нежная забота Павла Алексеевича Серебрякова олицетворяли не только вековую глубину и силу исконно русского и славянского творческого духа, но и настоящую Вселенную человеческого понимания, любви и вдохновения! На всю жизнь я сохраню глубокую признательность и благодарность моему Великому учителю.

София, 24 марта 2015