Б. Асафьев. ВЕЧЕРА П. СЕРЕБРЯКОВА. 1943

Б. Асафьев

Вечера П. Серебрякова

Свежестью повеяло от выступления в Москве в двух концертах профессора Ленинградской консерватории пианиста П. Серебрякова.

Серебряков показал себя как чуткий лирик, как поэт, восприимчивый к задушевной звукописи фортепианной русской музыки. Отрекшись от щегольства внешними эффектами, он в каждом исполняемом произведении выдвигает его образно-интонационное содержание, которое и вызывает те или иные технические приемы. Поэтому каждая вещь и стилевые свойства каждого композитора (Мусоргский, Балакирев, Скрябин, Рахманинов, Чайковский, Глазунов, Прокофьев) «озвучивались» в присущей им, естественной, можно сказать, атмосфере. В прежней своей пианистической манере Серебряков ограничивался показом солидной техники и виртуозного блеска, словно чуждаясь вдумчивой поэтизации исполняемой музыки. Теперь совсем иное. Его уже не соблазняет спортивное устремление к быстроте темпов, он понимает, что скорость пассажей измеряется четкой слышимостью каждого мига музыки, а не соревнованием в беге. Пианист отказался от «громогласия» во что бы то ни стало. Но, идя от образа к технике, он нашел множество динамических градаций и открыл богатейшую сферу оттенков в пиано и пианиссимо, заставляя слушателей вникать в выразительные возможности «тихой беседы клавишей».

Мелодия не только в смысле сочного распевания каждого ведущего голоса, но как природа русской музыки, как основное качество, которому подчинены все элементы выражения, ведет теперь за собой пианизм Серебрякова, сообщая ему тепло живой человеческой интонации и одухотворенную образность. В этом отношении исключительно интересным было исполнение «Картинок с выставки» Мусоргского.

Пластичным, неторопливым движением, с блеском, мужественным изяществом и благородством раскрывал Серебряков звукоидеи, щедро раскинутые Чайковским в его первом фортепианном концерте. Наконец-то вторая часть этого произведения нашла достойное ее лирической сущности толкование. Только финальную часть концерта Серебряков повел в ставшем, увы, привычным, «захлебывающемся» быстрейшем темпе, чем разрушается эпический строй и волевая поступь музыки.

На новом пути, избранном талантливым пианистом, ему предстоит еще немало работы и исканий, хотя он уже воскресил ряд позабытых, но хороших традиций классической фортепианной техники. Предстоит преодоление укоренившихся предрассудков показного, «трескучего» пианизма с его культом самодовлеющей и самонадеянной, виртуозности, убивающей в исполнителе мыслящего человека, а в музыке — жизненный смысл. Пожелаем П. Серебрякову выдержать эту борьбу во имя обнаруженной им человечнейшей художественности и непоказного артистизма. Ей способствовала избранная им русская программа широкого диапазона: от «Исламея» Балакирева с переливающейся, изысканной красочностью звуков до нежнейшей мелодической ткани одного из прелюдов Рахманинова — из тех, что пленяют слух созерцательными настроениями, подсказанными русской природой и струящимися плавно, как классические русские стихи.

Литература и искусство, 1943, 21 августа.