ДРУГ МУЗЫКАНТОВ

Не помню точно, когда я познакомился с Борисом Владимировичем. Кажется, после одного из спектаклей балета «Утраченные иллюзии» (большое фортепианное соло в нем исполнял А. Д. Каменский). Ранее я знал его по книгам — таким, например, как «Симфонические этюды». Они поражали какой-то романтической образностью языка и умением добираться до самой сути, до сердцевины музыкального явления. Знакомы были, конечно, и рецензии Игоря Глебова, талантливо сочетавшие в себе яркость литературного изложения и проницательность оценок. Все, что доводилось читать, привлекало емкостью мысли, широтой ассоциаций, интересными обобщениями. Борис Владимирович зарекомендовал себя как человек необычайной эрудиции, как историк и теоретик, музыкант-философ и эстетик. В 30-е годы он предстал перед нами как талантливый композитор. На меня большое впечатление произвели и «Пламя Парижа», и «Бахчисарайский фонтан». Короче говоря, он стал одним из крупнейших музыкантов Ленинграда. И если возникало какое-нибудь начинание, затевалось какое-нибудь новое дело, казалось естественным обратиться к Асафьеву, чтобы узнать его мнение, получить консультацию.

Когда меня назначили ректором Ленинградской консерватории, мне было «всего ничего» — меньше тридцати лет. Опыт, конечно, отсутствовал. Зато надежной опорой служили такие авторитетные музыканты как М. О. Штейнберг, А. В. Оссовский и некоторые другие. Нам были нужны его советы по организации учебного процесса, по составлению планов и учебных программ и еще во многих, многих случаях.

Помню, в конце 30-х годов мы решали вопрос о деятельности в консерватории кабинета звукозаписи, о его месте в занятиях с молодыми музыкантами, в частности — музыковедами. Что думает по этому поводу Борис Владимирович? Я написал ему записку, просил поделиться своими соображениями.

Асафьев положительно отнесся к идее использования звукозаписей, создания фонотеки. Но, предостерег он, нужно иметь в виду и опасность, таящуюся в механической записи. Она ни з коем случае не должна становиться основным моментом в обучении. Главным источником музыкальных знаний должны служить партитура и клавир. Когда студент, взяв ноты, садится за рояль, он активно знакомится с музыкой, а это — определяющий фактор в ее глубоком постижении. Прослушивание может лишь сопутствовать практическому вниканию в то или иное сочинение, но не способно заменить его.

Живое, творческое, активное отношение к музыкальному искусству — один из первейших заветов Асафьева.
Мы часто беспокоили Бориса Владимировича. Мы знали, что он с готовностью отзовется на просьбу. В предвоенные годы мне нередко доводилось встречаться с ним в консерватории, бывать в его квартире на площади Труда. Я участвовал во многих интереснейших беседах.

С чем бы к нему ни приходили, он всегда стремился помочь — и помогал: каждый покидал его удовлетворенный и обогащенный. Действительно, общение с ним обогащало. Изумительно талантлив и всесторонне образован был Борис Владимирович.

Меня, молодого человека, особенно подкупало, что в обществе Асафьева — художника и большого ученого — все, включая молодежь, чувствовали себя совершенно свободно и естественно. Казалось бы, я и мои ровесники рядом с ним должны были ощущать себя школьниками. Но Борис Владимирович держался так просто и приветливо, умел создавать, такую доброжелательную атмосферу, что возникавшая в первый момент скованность исчезала. К нему всегда можно было обратиться и он вел разговор, как равный с равным.
Известно, что Асафьев превосходно разбирался в исполнительском искусстве. Многие стремились услышать его тонкие замечания — и дирижеры, и певцы, и инструменталисты. Это не удивительно: из его суждений каждый извлекал полезные уроки. Знаю это по себе.

В августе 1943 года я дал два концерта в Москве — подготовил программу фортепианной русской музыки (Мусоргский, Балакирев, Скрябин, Рахманинов, Чайковский, Глазунов, Прокофьев) и исполнил в симфоническом вечере Первый концерт Чайковского. Борис Владимирович тогда жил уже в столице, и я навестил его. Был он слаб — слишком мало времени прошло с тех пор, как его вывезли из блокированного Ленинграда. Я пригласил его на концерты, но сомневался, что он придет хоть на один.

Милый Борис Владимирович! Я видел его ка обоих концертах, а через несколько дней в газете «Литература и искусство» появилась его статья-рецензия.
Мне доводилось читать немало отзывов на свои выступления — и более пространных, и с большим числом одобрительных эпитетов. Но до сих пор я помню многие строки, написанные Асафьевым о молодом пианисте. Да и саму рецензию я сохранил.

Асафьев очень точно уловил мои намерения. Он поощрил мое внимание к «задушевной звукописи фортепианной русской музыки», к «выразительным возможностям тихой беседы клавиш». Лестно было мне читать о фортепианном концерте Чайковского: «Наконец-то вторая часть этого произведения нашла достойное ее лирической сущности толкование». А вот за трактовку финала Борис Владимирович меня упрекнул: «Финальную часть концерта Серебряков провел в ставшем, увы, привычном «захлебывающемся» быстрейшем темпе, чем разрушается эпический строй и волевая поступь музыки».

И в этих словах, и в разговоре, состоявшемся после концерта, Борис Владимирович подчеркнул важную мысль. Для исполнителя первоисточником должны служить ноты, то, что написал композитор. Но жизнь музыкального произведения сложна. Нередко в исполнении авторский замысел искажается и все же такая исполнительская манера, может закрепиться. Она становиться традиционной, под ее наносами шедевры тускнеют, теряют первоначальную свежесть, непосредственность. Нужно уметь очистить музыку от чуждых ей наслоений, пробраться сквозь них к чистому, сверкающему роднику. Слова Асафьева произвели на меня очень большое впечатление. То были годы моего становления как артиста-художника, и высказывания Бориса Владимировича заставили задуматься над многими серьезнейшими вопросами. С тех пор я неизменно руководствуюсь идеями, почерпнутыми у Асафьева, и внушаю их своим ученикам.

Богатство его мысли всегда поражало. О чем бы он ни говорил — даже если речь шла о какой-нибудь детали, он находил повод для глубоких умозаключений. Даже в мимоходом брошенных фразах слышались отголоски его размышлений над капитальнейшими проблемами. В той же рецензии он говорил о главной задаче исполнителя — раскрыть «образно-интонационное содержание» произведения. Там же упомянута «мелодия не только в смысле сочного распевания каждого ведущего голоса, но как природа русской музыки, как основное качество, которому подчинены все элементы выражения». Это были ценнейшие подсказки исполнителям. А спустя какое-то время они получили развернутое обоснование в новых для нас трудах Асафьева — в его книге «Интонация», в статье «Потеря мелодии» и других.

Со статьей «Потеря мелодии» мне привелось познакомиться еще до ее опубликования. Это было в конце 1947 года. По каким-то делам я приехал в Москву Каждый раз, когда я оказывался в столице, я приходил к Асафьеву — сообщал ленинградские новости, с удовольствием слушал его рассказы о столичной музыкальной жизни, о его работе. Он уже был академиком, народным артистом СССР.
В тот день он сказал нам (я был с С. Н. Богоявленским), что хочет прочитать статью. Это и была «Потеря мелодии», появившаяся в начале следующего года в журнале «Вопросы философии».
А спустя короткое время мне довелось вести с Борисом Владимировичем очень серьезный разговор. Готовился Первый всесоюзный съезд композиторов. Предстояло избрать председателя Союза композиторов. Выбор пал на Асафьева. Мудрый ученый и известный композитор, мягкий, внимательный человек, к тому же необыкновенно работоспособный, он должен был принести огромную пользу. В частности — молодежи. Как много он-мог дать ей, я убедился сам.

И вот мы обсуждаем с Борисом Владимировичем этот важный вопрос. Он волнуется. Почетное предложение радует его. Он видит в нем призвание, награду за неустанный творческий труд в течение нескольких десятков лет. Но беспокоит состояние здоровья. Хватит ли сил?

В конце концов он решился. Решился во имя того, чему посвятил всю жизнь — во имя Музыки.

Он, как немногие, был рыцарем этого великого искусства. И горячо приобщал к нему других. Я чрезвычайно признателен Борису Владимировичу за все, что получил в дни и часы общения с ним.
Помнит, высоко ценит Асафьева и Ленинградская консерватория. В ней работают его былые соратники, его ученики и ученики его учеников. Они изучают и развивают ценнейшие идеи и научные теории Бориса Владимировича, приобщают к ним студентов.

Это лучшая дань его светлой памяти.

(Воспоминания о Б. В. Асафьеве, Л., 1974, с. 105–113).