Буяновский В. М.

Мой диплом об окончании Ленинградской консерватории подписан Павлом Алексеевичем Серебряковым. К сожалению, я не присутствовал на торжественном акте: был занят в спектакле Кировского театра, где тогда работал. Но в моей памяти навсегда утвердился глава учебного комплекса, включающего школу-десятилетку для одаренных детей, музыкальное училище, школу-семилетку, и, наконец, консерваторию. Я встретился с этим комбинатом после полного освобождения Ленинграда от блокады. Все стали тогда возвращаться из эвакуации. Вернулись и консерватория, и школа-десятилетка. Свой завершающий 1944/45 учебный год я провел в стенах этой школы, жившей как и весь наш город, ожиданием победы.

Жизнь школы в то время была ближе к консерватории, нежели в последующие годы. Выпускной экзамен считался одновременно уже и приемным в вуз. Тогда-то я впервые увидел Серебрякова. Впрочем, сперва я услышал рассказы о нем рядом с рассказами о ташкентском быте. Кое-кто любил и умел копировать П. А., его специфическую манеру речи, то, что он не произносил буквы «р». Я оценил искусство таких умельцев, когда сам услышал П.А. на общем собрании коллектива в Малом зале консерватории. По-видимому, это было торжественное предпраздничное собрание. Коллектив присутствовал в полном составе и, возможно, по инерции, еще со времен эвакуации был очень слитным (потом это стало постепенно исчезать.).

Вот тогда-то я и услышал голос, который сопровождал меня затем много лет. Тембр был скорей высокий, чем низкий, и действительно, буква «р» не выговаривалась: «Товаищи, азешите мне от имени диекции и паатийной ааганизации ленингаадской оодена...» и т. д. Со временем, особенно после моего перехода в число студентов (а затем я был аспирантом, педагогом, доцентом, профессором, зав. кафедрой, членом Ученого совета — все при участии П. А. или по его инициативе) образ П. А. стал формироваться в моем сознании на основе собственных ощущений и впечатлений. Это был образ артиста, общественного деятеля, властного хозяина консерватории.

В памяти встает, кроме голоса и авторитетной, властной речи, плотная фигура П.А., грива седых волос, пожатие сильной, мясистой руки. В его рукопожатии я всегда чувствовал уверенность, силу. При этом мне вспоминались руки выдающихся музыкантов — Вольф-Израэля, М. Ф. Шоллар, В. И. Генслера, моего отца.

П. А. был настоящим хозяином консерватории. Его постоянно можно было встретить на ее этажах. По ходу маршрута он часто делал замечания — то студенту, не снявшему головной убор при входе в здание, то сотруднику за какие-либо грехи.

С давних времен я помню расклеенные по городу афиши с именем Серебрякова. Чаще других авторов П. А. исполнял музыку Бетховена и Чайковского. Играя с 1955 г. в составе ЗКР академического оркестра Ленинградской филармонии, я много аккомпанировал ему — в Большом зале, на летних сезонах — в Кисловодске или Сочи. Играли Первый концерт Листа, Первый концерт Чайковского. В этих произведениях у валторны есть сольные фразы и фразочки, отдельные важные, нотки. Поэтому первый валторнист чувствует себя часто активным соучастником процесса исполнения. Сидя в оркестре, видишь лицо пианиста, а иногда и встречаешься с ним глазами. Такой контакт бывает особенно необходим при игре в камерном ансамбле, но и в оркестровой литературе немало эпизодов, требующих тесных ансамблевых контактов. Помимо внимания к руке дирижера, слушаешь солистов, следуешь за ним, сопутствуешь его фантазии, смене темпов.

В фортепианных концертах, которые играл П. А., всегда находились точки ансамблевого соприкосновения. Мне было приятно слышать его выразительную, уверенную игру и «подключаться» к его партии, исполнять вслед за ним ritenuto, гармонические переходы... В концертах Листа и Чайковского таких мест, как я уже говорил, предостаточно.

Игре П. А. была свойственна крупномасштабность стиля, широкий диапазон динамики. Ему близки были музыкальные образы, требовавшие для своего звукового воплощения темпераментной игры.
Как концертирующий пианист и одновременно педагог, ректор, общественный деятель, П. А. жил трудной, напряженной жизнью. Я вполне представляю себе, сколь это сложно, ибо с первых же шагов профессиональной деятельности сам пошел по пути совместительства, сочетая работу по основной профессии с педагогической. организационной, просветительской. Но ведь не может быть узкого разделения труда н сфере музыкального искусства. Если одни играют, а другие, не играя сами, а лишь написав диссертации, поучают тех, кто умеет больше них, то делу наносится вред.

Пример таких художников, каким был П. А., укреплял силу ему подобных, давал чувство уверенности. Он и мне служил образцом. Всем своим обликом, активностью, кипучей деятельностью он как бы поддерживал меня. Не забуду, как однажды в Большом зале филармонии, во время перерыва, в разговоре со мной П. А., явно усталый и утомленный, словно бы выразил формулу своей жизни: не сдаваться, идти только вперед. Его воля была велика и нас учила превозмогать себя.

...Растут цифры уходящих лет. Давно потеряли мы Павла Алексеевича. Но для его учеников, воспитанников, коллег этот временной интервал не затмит его образ Жива формула Серебрякова: идти вперед, крепить и лелеять нашу консерваторию, проявлять творческую инициативу, просвещать молодых людей, учить их патриотизму, любви к родной земле.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 97–99.
Виталий Михайлович БУЯНОВСКИЙ (1928–1993), валторнист, народный артист России, солист Заслуженного коллектива Республики академического симфонического оркестра С.-Петербургской государственной филармонии им. Д.Д. Шостаковича (1956–1981), профессор С.-Петербургской консерватории.
В последний год жизни П. А. Серебряков рассказывал о своих планах — записать трио И. Брамса (Es-dur, op. 40) с М.Вайманом и В.Буяновским — однако, они не были реализованы.