Лазько А. А.

С годами, начиная чаще оглядываться назад и осмысливать прожитое, мы яснее видим основные вехи пройденного пути. Эти вехи — события и люди. И если события в большей степени формировали внешнюю сторону нашей жизни, то люди, с которыми мы соприкасались, оказывали влияние (порой решающее!) на становление нашего внутреннего мира.

Я могу считать себя счастливым прежде всего потому, что жизнь одарила меня общением со многими исключительными, выдающимися личностями. Одной из них был Павел Алексеевич Серебряков. Детство мое прошло в далекой Грузии. О Ленинградской консерватории я знал немного, но это немногое олицетворялось именами, вызвавшими преклонение и глубочайшее уважение. Большинство имен уходило в прошлое, становилось историей. Старейшая русская консерватория довоенных лет для меня, начинающего виолончелиста, связывалась с именами А. Штримера, М. Полякина, А. Гаука, молодого Шостаковича. Во второй половине тридцатых годов к ним прибавилось имя пианиста Павла Серебрякова. Оно привлекло внимание, запомнилось, и когда после окончания войны и демобилизации, прямо из армии, еще не сняв военную форму, я приехал в Ленинград, решив именно здесь продолжить прерванные войной занятия, я воспринял как вполне закономерное и естественное, что именно он оказался директором консерватории. Так с самого начала в моем сознании представление о Ленинградской консерватории неразрывно слилось с именем Серебрякова.
В дальнейшем, на протяжении многолетнего пребывания в Ленинграде, моя профессиональная жизнь, как и жизнь многих моих сверстников, сначала учившихся, затем работавших в консерватории, незримыми нитями оказывалась связанной с ним.

Наделенный огромной творческой энергией, П. А., как правило, становился непосредственно причастным ко всем важнейшим событиям нашей консерваторской жизни, начиная от организации открытых концертов, выступлений на радио и телевидении, к участию в которых он смело привлекал молодых музыкантов, и кончая подготовкой этих музыкантов к международным конкурсам, поступлению в аспирантуру, иначе — к профессиональной концертной и педагогической деятельности. В моей жизни, во всяком случае, все эти важнейшие этапы прошли с его непосредственным участием. Важно и другое. Огромная дистанция, которая должна была существовать и существовала между Серебряковым-директором и нами — студентами и аспирантами, очень часто сглаживалась простотой и естественностью обращения, присущим ему демократизмом.

Время, когда П. А. ушел с поста директора, сосредоточив свое внимание и силы только на педагогической и очень активной и успешной в этот период исполнительской деятельности, оказалось, на мой взгляд, далеко не самым лучшим в истории Ленинградской консерватории. И когда осенью 1961 года, в канун 100-летия консерватории, он вновь стал ректором, это было воспринято нами с внутренним удовлетворением. Подъем ощущался во всем: в интенсивности творческой и общественной жизни, в том, что в классах консерватории вновь можно было увидеть выдающихся деятелей нашей музыкальной культуры и, что самое главное, в повышенном тонусе занятий специальных классов. Блестяще выступает студенческий оркестр консерватории в открытых концертах в Большом зале филармонии, в Кремлевском дворце съездов, в Большом зале Московской консерватории. Молодые музыканты-ленинградцы один за другим добиваются успехов на республиканских, всесоюзных и международных конкурсах, завоевывают первые премии среди вокалистов, пианистов, скрипачей и виолончелистов на конкурсе им. Чайковского. Вдохновителем всей этой успешной работы в большой степени был сам ректор. Неоценимое воздействие оказывали его, пусть нечастые, посещения экзаменов, академических и открытых концертов.

Как руководитель, П. А. прошел вместе с консерваторией нелегкий путь: эвакуация, восстановление вуза после возвращения в Ленинград, тяжелая ломка конца сороковых годов. Теперь, уже ретроспективно, можно с полным основанием утверждать, что десятилетие шестидесятых годов было лучшим периодом его ректорской деятельности. Мои контакты с П. А. в это время становятся более тесными и разнообразными: от совместной работы в Ученом совете и партийном бюро, до дружеского личного общения. Я часто присутствую у него на занятиях, иногда он слушает меня перед каким-либо ответственным выступлением. Несколько раз мы вместе играем на концертах, а с 1969 года начинается наше совместное ансамблевое музицирование, продолжавшееся более шести лет.

В конце августа 1969 года Михаил Вайман сообщил мне, что П. А. предложил нам сыграть Трио Шостаковича и тогда еще мало известный вокальный цикл композитора на слова Блока. Я с готовностью согласился. В середине сентября состоялись наши совместные выступления в Петрозаводске — на телевидении и в филармонии. А 19 сентября в Ленинграде мы открывали сезон в Концертном зале. Блоковский цикл вместе с нами исполнила Кира Изотова. Выступление вызвало интерес. В прессе появились положительные отклики.

Вслед за первыми выступлениями последовало исполнение Квинтета Шостаковича с участием Ю. Крамарова, затем Трио Чайковского, Бетховена, виолончельной сонаты Шостаковича. Времени на большую репетиционную работу у нас не было. Репетиции были непродолжительны, общение немногословно. Взаимопонимание рождалось не в беседах и спорах, а в процессе живого музицирования. Окончательную завершенность (если таковая вообще бывает) интерпретация обретала уже прямо на эстраде.

Свойственное Павлу Алексеевичу яркое музыкальное мышление невольно заражало. То, что он предлагал своим исполнением, оказывалось настолько естественным и убедительным, что само собой ложилось в основу интерпретации. Но, хотя авторитет П. А. и был решающим, пианист никогда «не давил» на партнеров. Игралось легко, замысел становился общим, хотя исполнители по своему складу и характеру были совершенно разными.

Постоянно сверх меры занятый самыми разнообразными обязанностями, П. А. далеко не всегда имел возможность и время для собственных занятий, репетиций. Тем более поражала его пунктуальность. За все годы нашего общения он ни разу никуда не опоздал, и я порой чувствовал себя неловко, приходя на репетицию вовремя, но видя его уже сидящим за роялем.

Природа наделила его замечательным пианизмом, позволявшим без разыгрывания садиться за инструмент и играть в полную силу выразительности. С этим связана была и другая замечательная черта его как пианиста — владение красивым певучим piano (качество, к сожалению, редкое в наши дни). Умением проникновенно и вдохновенно «петь» на рояле он неизменно заражал и партнеров. Чуждый академического формализма, он и в жизни, и в делах, и в музыке мыслил свободно, образно, его исполнительская трактовка всегда отличалась живой непосредственностью. Но не зря говорится: наши недостатки — продолжение наших достоинств. Постоянно находясь в «цейтноте», не имея возможности, а впоследствии, очевидно, и привычки спокойно, объективно, как бы со стороны созерцать и осмысливать исполняемое, он подчас весь отдавался увлечению, не замечая нарушающейся стройности. Когда же ему удавалось сочетать страстную увлеченность со спокойным объективным взглядом художника, мы все становились свидетелями вдохновенной и безупречной интерпретации.

Сейчас, оглядываясь назад, с сожалением приходится признать, что взаимоотношения наши на протяжении всех лет не всегда были гладкими. Характер сталкивался с характером, и столкновения эти порой приводили к серьезным конфликтам. Очень эмоциональный, чрезвычайно самолюбивый, он болезненно воспринимал замечания или какое-либо несогласие с ним, подчас оказываясь в плену предубежденности. Но даже во время самых напряженных конфликтов чувство взаимного, как мне кажется, уважения не покидало нас, наше творческое содружество сохранялось и продолжалось вплоть до последних лет его жизни. Оно завершилось выступлением в Малом зале консерватории 15 сентября 1975 года концертом, посвященным памяти Д. Д. Шостаковича. Спустя некоторое, время, уйдя от активной деятельности в консерватории, П. А. начал буквально таять на глазах... На его панихиде в Малом зале я, М. Вайман и М. Волчок исполняли Пассакалью из трио Шостаковича...

Излишне говорить, какой неоценимой школой было для меня музицирование с таким исполнителем, как Серебряков. Кроме художественного наслаждения оно дало мне пищу для размышлений на многие годы творческой и педагогической работы.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 90–93.
Алексей Алексеевич ЛАЗЬКО (р. 1925), виолончелист, заслуженный артист России, профессор Ленинградской консерватории (до 1989 г.).