Молотков А. П.

1975 год. Предстояла поездка по делам службы в Ленинград. Один из близких друзей, зная о моем давнем интересе к музыкальному искусству, советовал побывать в Ленинградской консерватории и познакомиться с ее ректором.

— Необычный человек, и в то же время душевный и простой, — говорил мне друг, — впрочем, ты сам в этом убедишься.

Конечно же, перспектива встречи с артистом, чье имя известно всему музыкальному миру, волновала меня и возбуждала немалый интерес. Молодой пианист Павел Серебряков был популярен еще в нашей довоенной студенческой среде. Оно и понятно. Классическая музыка была тогда неотъемлемой частью жизни. Она постоянно звучала на радио, мы слушали ее в концертах, музыкальных театрах, в грамзаписи. Примечательно, что даже «развлекательные» вечера неизменно начинались сольными выступлениями пианистов. Конечно, эстрадная музыка тогда уже пробивала дорогу к массовому слушателю, но все же доминировала классика...

И вот — Ленинград. Театральная площадь. Памятник Н.А. Римскому-Корсакову в уютном зеленом скверике как бы подчеркивал фундаментальность старейшего учебного заведения, с которым связана славная плеяда талантливых музыкантов. Глазунов, Шостакович, Мравинский, многие, многие другие прославили русскую музыкальную школу и часто здесь начинали свой триумфальный творческий путь. Руководить таким учреждением — большая честь. Серебряков был ректором консерватории около тридцати лет.

В тесноватую приемную, где мне предложили подождать П.А. (он был на экзамене), время от времени, приходили посетители. Я пытался угадать ректора среди входивших, но поскольку их было много, вскоре увлекся чтением какого-то журнала.

— Павел Алексеевич, Вас ожидает товарищ военный, — неожиданно услышал я голос секретаря и поднялся навстречу. Передо мной остановился человек невысокого роста в простом сером костюме. Из-под пышной, уже поседевшей шевелюры, пытливо и приветливо смотрели серо-голубые, как мне показалось, немного утомленные глаза.

Мое неподдельное любопытство нетрудно было уловить. П.А. застенчиво улыбнулся, подал свою очень мягкую, если не сказать нежную руку. Сразу нашлась тема для оживленной беседы.
После этой первой короткой встречи я, приезжая в Ленинград, всякий раз находил время, чтобы побывать у П.А. Нам приходилось беседовать и в его рабочем консерваторском кабинете, и в квартире на тихой Бородинской улице, и у меня, в Москве, и, увы, в ленинградской больнице, куда привела его тяжелая болезнь.

Каждая встреча с этим бесконечно талантливым человеком оставляла сильное впечатление. Очень скоро мне стали понятны любовь, которую испытывали к П.А. его студенты, и неподдельное уважение, которым он пользовался у коллег.

П.А. никогда не распространялся о заботах службы, однако по его беспокойству, передававшемуся окружающим, нетрудно было заключить, что в жизни коллектива, руководство которым он осуществлял, проблем, видимо, возникало немало. Возможно, этим и объяснялись его довольно частые визиты в Москву, в Министерство культуры СССР, где его хорошо знали как заботливого, принципиального руководителя и настойчивого просителя. Несмотря на то, что мы с П.А. были людьми в общем-то далеких, если не противоположных по направлению профессий, мы не испытывали стесненности или затруднений в наших беседах. П.А. не был велеречивым, если даже разговор шел на близкие его сердцу темы. Напротив, был очень прост и до крайности конкретен в выражениях своих интересных, чаще всего нетривиальных мыслей и суждений. Свойственный ему природный тонкий юмор и очень меткие, порой неожиданные, сравнения всегда служили поводом для оживленных бесед. При этом он никогда не навязывал своих взглядов, выдавал их лишь как некие предположения, к которым следует присмотреться, прислушаться. Круг интересов П. А. был довольно широким, но главное место в его жизни безусловно занимала музыка. Музыка с утра и до вечера, в будни и в праздничные дни. Он жил ею, получал наслаждение от нее, и что самое важное, не только мог, но и щедро дарил слушателям чудесную возможность погружаться в ее необыкновенный мир. Он был страстным пропагандистом фортепианного творчества великих композиторов прошлого и лучших мастеров нашего времени. География его концертных поездок не ограничивалась крупными региональными центрами, квалифицированным, образованным слушателем. П.А. искренне верил в благотворное влияние классической музыки на формирование эстетических вкусов широких слоев народа и охотно выезжал даже в самые отдаленные города и рабочие поселки. И к каждой своей гастрольной поездке П.А. тщательно и добросовестно готовился.

Однажды я посетил Серебряковых в какой-то праздничный день. Валентина Самойловна, гостеприимная хозяйка, встретив меня в узкой темноватой прохожей с обоями под кирпич, предупредила о том, что П.А. работает в своем кабинете. Получив разрешение, я неслышно прошел в небольшой, целиком занятый роялем, кабинет и погрузился в глубокое, мягкое кресло. Музыкант целиком ушел в произведение (кажется, «Смерть Изольды» Вагнера-Листа), так что не реагировал на мое появление. Рояль вещал о чем-то высоком и вечном. Мелодия ширилась, росла. Меня «вдавило» в кресло, сделало ничтожно маленьким существом. И в то же время в сознании пробуждалась идея о неиспользованных возможностях человеческого духа, о наличии в нем огромных внутренних возможностей.

...Даже всесильное время не затуманило память о концерте, с которым Серебряков выступал однажды в Москве в зале имени П.И. Чайковского. Исполнялись оригинальные сочинения и транскрипции Листа. Слушатели по достоинству оценили искусство артиста. Вспоминая об этом вечере, думаю: не обкрадываем ли мы сами себя, не всегда и не в должной мере используя широкие возможности музыкального искусства для духовного воспитания личности?

П.А. неоднократно и в личных беседах, и публично высказывался о роли музыкальной культуры в формировании современного человека, борца, созидателя. Он был оптимистом, верил в широчайшие воспитательные возможности музыки. В наших беседах он категорически отрицал тезис о неподготовленности массового слушателя к восприятию классического музыкального наследия, о необходимости предварительного «облегченного перевода» музыкального произведения.

Вспоминаю, как радовался П.А. случаю, подтверждавшему его правоту. Однажды в некоем гарнизоне для солдат срочной службы был устроен фортепианный концерт. Происходило это в воскресенье. В зал, как положено, строем, прибыло довольно крупное подразделение солдат. Они рассаживались в кресла, оживленно разговаривая, громко кашляя после морозного воздуха, шаркали тяжелыми сапогами. Организатор концерта заметно волновался. После первых аккордов зал замер. И только после окончания выступления тишина взорвалась бурей аплодисментов.

— Вот видите, — говорил с воодушевлением пианист, — о какой же подготовке слушателей нужно проявлять заботу? Музыка сама выступает в роли воспитателя, она не нуждается в комментаторах.
Павел Алексеевич Серебряков живет своим творчеством в памяти тех, кто его знал и слушал. Я вижу одухотворенное лицо. Слышу божественное звучание его старенького «Блютнера» и приобщаюсь к тайне мужественного и теплого искусства художника.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 111–114.
Анатолий Павлович МОЛОТКОВ (р. 1921), генерал, заслуженный летчик-испытатель СССР, доктор технических наук, профессор.