Паверман М. И.

С Павлом Алексеевичем Серебряковым меня связывала долголетняя дружба. Первая наша творческая встреча состоялась в 1936 году, когда в Свердловск для выступления с вновь созданным мною симфоническим оркестром приехали из Ленинграда сразу три пианиста. В практике концертных выступлений чрезвычайно редко случалось, чтобы три пианиста выступали в одном симфоническом концерте.

Этими пианистами были ученики профессора Л. В. Николаева Натан Перельман, Александр Каменский и Павел Серебряков. Перельман играл Первый концерт Шопена, Каменский — Первый концерт Чайковского, а Серебряков (самый младший из них) — Третий концерт Рахманинова. Вечер прошел с огромным успехом. Все солисты показали себя с самой лучшей стороны, проявив высокие исполнительские качества. С той поры и началась моя творческая и товарищеская дружба с Павлом Серебряковым.

В 1938 году я был приглашен в Ростов-на-Дону на пост главного дирижера симфонического оркестра Филармонии. Через год в Ростов приехал на гастроли Серебряков. Для своего выступления в нашем концерте он предложил концерт молодого, тогда еще совсем неизвестного композитора Георгия Свиридова. Нам всем концерт очень понравился, и Серебряков, будучи первым его исполнителем, играл с увлечением. Кстати замечу, что почему-то я больше не слышал о других случаях исполнения этого концерта. А жаль, произведение это, в котором уже прослушивались черты творческого почерка Г. В. Свиридова, вполне достойно внимания наших пианистов, в особенности — молодых.

Вскоре состоялась наша новая встреча на эстраде. На этот раз — в зале Ленинградской филармонии. В 1940 году весь культурный мир отмечал 100-летие со дня рождения нашего величайшего композитора Петра Ильича Чайковского. Мне выпала большая честь открывать цикл симфонических концертов Ленинградской филармонии, посвященных этой замечательной дате. В программе была Первая симфония «Зимние грезы», увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта» и Первый фортепианный концерт. Солистом выступил Павел Серебряков, тогда уже ректор Ленинградской консерватории. Перед оркестровой репетицией мы договорились встретиться предварительно в его консерваторском кабинете. Войдя к нему, я застал его сидящим за письменным столом. Полушутя-полусерьезно я спросил, не странно ли ему сидеть в кресле, в котором сидел до него сам Глазунов. На это он вполне серьезно ответил, что постарается быть достойным своего предшественника и не уронить высокое значение Ленинградской консерватории. Павел Алексеевич, несомненно, имел сильный характер, твердую волю. Только человек, владеющий собой, знающий себе цену мог так смело заменить выдающегося композитора А.К. Глазунова на посту ректора Ленинградской консерватории.

Таким же был Серебряков и в своем исполнительстве. Во время симфонических концертов всегда чувствовалась его уверенность в собственной трактовке, твердое намерение ее защищать. К счастью, нам не доводилось расходиться в подходе к произведению, ибо Серебряков, как всякий большой музыкант, с почтением относился к авторским намерениям. Непреклонная воля, яркий темперамент (не говоря уже о блестящей фортепианной технике) всегда были залогом великолепного исполнения и доставляли слушателям истинное удовольствие.

Наше выступление с великолепным симфоническим оркестром Ленинградской филармонии прошло очень удачно. После того концерта я часто бывал в Ленинграде на гастролях с симфоническим оркестром Свердловской филармонии, куда я снова вернулся в качестве главного дирижера. Но так получилось, что вместе с Павлом Алексеевичем мы долго не выступали.

Последняя наша встреча на эстраде произошла значительно позже, когда Серебряков приехал в Свердловск где-то в 60-е годы (не помню точно), и мы с ним исполнили в концерте филармонии Первый концерт Листа, который он играл блестяще. Лист был его стихией, и он много с любовью его исполнял. Это было искреннее, проникновенное прочтение и яркое, темпераментное исполнение. То же можно сказать и о Рахманинове, к которому Серебряков относился с какой-то особенной нежностью. Вообще репертуар Серебрякова был весьма обширным и разнообразным. Но, в основном, он был романтиком — как в отечественной музыке, так и в зарубежной. Очень жаль, что не все, что исполнялось Серебряковым, оказалось записано на пластинки. Мне кажется, что в этом отношении он проявил ненужную скромность.

Я встретился с Павлом Серебряковым в последний раз как член комиссии Министерства Культуры СССР по проверке работы Ленинградской консерватории. Мы с ним довольно много общались, но, к сожалению, не за роялем. Наша работа закончилась большим открытым собранием. Уезжая из Ленинграда, я тепло попрощался с Павлом Алексеевичем, как бы чувствуя, что больше мы не увидимся. Так и случилось.

При всей своей кажущейся сдержанности, иногда суровости, Павел Алексеевич любил шутку и владел искусством живого общения. Таким он остался в моей памяти. Мои творческие и дружеские встречи с Павлов Алексеевичем Серебряковым я всегда буду вспоминать с теплотой и благодарностью.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 74–76.
Марк Израилевич ПАВЕРМАН (1907–1993), дирижер, народный артист России.