Шендерович Е. М.

В тридцатые годы концертная жизнь города моей юности Ростова-на-Дону отличалась интенсивностью. Ростовским любителям музыки довелось услышать многих певцов и инструменталистов мирового класса, среди которых были: Ева Бандровска-Турска, Ефим Цимбалист, Эгон Петри. Наряду с ними вспоминаются молодой Давид Ойстрах, выступавший тогда в совместных концертах с пианистом Юрием Брюшковым, концерты Льва Оборина, Григория Гинзбурга, Леонида Сагалова, знаменующие первые успехи советской пианистической школы.

Большое место в концертной жизни тех лет принадлежало группе ленинградских пианистов. Часто приезжали Натан Перельман, Вера Разумовская, один раз в Ростове-на-Дону выступал Владимир Софроницкий.

Мало кто помнит Дмитрия Шостаковича в качестве концертирующего пианиста, а мне посчастливилось слышать в его исполнении Первый концерт Чайковского и сыгранные на бис «Три фантастических танца».

Среди пианистов, приезжавших в Ростов-на-Дону в этот период, имя Павла Алексеевича Серебрякова надолго привлекло внимание слушателей. Реклама его первого выступления была необычной. Стараниями основателя и первого директора Ростовской филармонии Г. С. Домбаева была выпущена афиша, состоящая из двух частей, на которых фамилия исполнителя была напечатана разделенной надвое: на одной афише огромными буквами было напечатано СЕРЕБ, а на другой — РЯКОВ. Склеенные половинки были видны за два квартала. Но музыкантов, прежде всего, афиша поразила масштабностью объявленной программы: в один вечер предполагалось исполнить три фортепианных концерта: Первый концерт Чайковского, недавно, написанный концерт молодого тогда композитора Г. Свиридова и Третий концерт Рахманинова. (Аккомпанировал оркестр Ростовской филармонии под управлением Бруно Бермана).

Концерт Чайковского Серебряков играл с присущим ему темпераментом. Мнения разделились: часть слушателей была в неописуемом восторге, считая, что пианиста с таким темпераментом ростовчане никогда не слышали, и это качество выгодно отличает Серебрякова от всех ранее приезжавших исполнителей. К такому мнению присоединились и многие оркестранты. Другая часть аудитории была значительно сдержанней в оценках исполнения, по-видимому, ей не хватало привычного академизма. Исполнение же концерта Свиридова покорило всех. Музыка произведения запомнилась своей яркой мелодичностью, свежестью, компактностью и эффектностью пианистической фактуры. Интерпретируя это сочинение, Серебряков чувствовал себя уверенно и свободно. Что касается Третьего концерта Рахманинова, то его трактовка отличалась удивительной естественностью. Взрывчатость и бурная эмоциональность исполнителя находились в полном единстве с музыкой, темперамент и виртуозность увлекали слушателей. Чувствовалось, что Рахманинов — композитор, особенно близкий артисту.

Концерт, о котором я вспоминаю, состоялся в середине сезона 1936/37 года в один из холодных осенних месяцев. Когда с группой восторженных студентов я пришел за кулисы познакомиться с Павлом Алексеевичем, оказалось, что он играл, будучи совершенно простуженным. Хриплым шепотом он сообщил, что врач посоветовал ему смешать какое-то лекарство с медом и красным сухим вином и выпить эту смесь на ночь. Я вызвался помочь и побежал в аптеку. Купил лекарство, с помощью директора ресторана достал мед, вино и, будучи счастливым обладателем необходимого средства для лечения трахеита, вернулся в гостиницу. П.А. долго не отпускал меня, угощал чаем, пирожными, расспрашивал о моих занятиях, рассказывал о своих концертных поездках, о встречах с большими музыкантами: Л.В. Николаевым К.Н. Игумновым, Г.Г. Нейгаузом. Говорил тихо, но очень увлеченно, образно, так что я живо представлял себе облик каждого, о ком шла речь. Я спросил П.А. о его отношении к педагогическому репертуару. Он ответил, что считает необходимым с каждым студентом проходить не менее, чем две сонаты Бетховена в течение года. «После Бетховена все остальное дается легче». Я поинтересовался, сколько фортепианных концертов в его репертуаре. П. А. перечислил более пятнадцати названий. Концерт Г.В. Свиридова был одной из последних работ. Возвратился я домой поздно и долго не мог забыть этой беседы. Было удивительно, что известный концертирующий пианист уделил столько внимания студенту музыкального училища.

Вскоре после того, как я стал студентом Ленинградской консерватории, Серебряков был назначен ее директором. К его обширной исполнительской деятельности прибавилась большая административная работа. Для успешного совмещения того и другого были необходимы незаурядная организованность, жесткая самодисциплина, требовательность к себе и к другим. П.А. обладал этими качествами.

Помню, что не единожды удивлял он меня поступками, которые были неожиданны и раскрывали его с самых разных сторон. Постараюсь объективно рассказать о некоторых эпизодах военного времени, коим был свидетель.

В сложных условиях провел П.А. эвакуацию консерватории. В пути, по дороге в Ташкент, было немало трудностей, а я, в частности, оказался, в очень тяжелом материальном положении. Не знаю, как узнал об этом директор, но на одной из остановок он подошел ко мне и вручил (очень мягко, как бы между прочим) пятидесятирублевую купюру. Я удивленно спросил: «Это от профкома?» — «Нет, это от меня», — ответил Серебряков смущенно. Стоит ли говорить о моем смущении и благодарности.

Еще эпизод. Эшелон, с которым эвакуировалась консерватория, прибыл в Ташкент в 4 часа дня. Не забыть раскаленное пекло привокзальной площади, толпы людей, горы багажа... До двух часов ночи длилось расселение эвакуированных и разгрузка роялей. Всем руководил П.А. и А.Б. Мерович. Я слышал, как они договаривались встретиться на следующий день в 10 часов утра для нанесения официальных визитов в правительственные учреждения.

Что же ожидало нас назавтра? Не было и шести часов утра, когда в помещении Клуба швейников, где разместилась консерватория, раздались звуки рояля — это Серебряков начал свои ежедневные занятия. А в 10 часов он уже стоял в условленном месте и ожидал Меровича. Этот акт был для студентов консерватории одним из самых действенных и наглядных примеров профессионализма и самодисциплины.

В этот же период я испытал на себе всю строгость и суровость молодого директора, нетерпимого к малейшему нарушению учебного процесса как студентами, так и педагогами. Дело в том, что у меня, несмотря на хорошую в целом успеваемость и большие успехи в исполнительстве, был один недостаток, который на протяжении длительного времени добавлял «ложку дегтя» во все учебные дела — систематическое отставание по немецкому языку. Когда же комсомольско-молодежный ансамбль консерватории (я выступал в ансамбле в качестве концертмейстера, композитора, автора текстов собственных песен), который вел большую военно-шефскую работу, однажды по вине администратора опоздал к началу занятий на две недели, Серебряков применил к руководству ансамбля жесткие административные взыскания, а я, имевший еще и задолженность по немецкому языку, оказался перед угрозой отчисления. Я оставался без хлебной карточки, без стипендии, в тяжелом моральном состоянии после смерти отца. Никакие уговоры, никакие ходатайства виднейших профессоров долго не могли сломить решения Серебрякова. Конфликт был ликвидирован, когда, наконец, был сдан злополучный зачет по немецкому языку. Позднее, по прошествии многих лет, мне стало понятным, что дисциплина в жизни такого сложного организма, как консерватория, тем более в суровые военные годы, — явление необходимое.

После окончания консерватории я четыре года работал в филармонии, потом вернулся в консерваторию сначала в качестве концертмейстера, позднее — педагога. Я, грешным делом, опасался, что случай с отчислением отразится на моих отношениях с ректором. Как же я ошибался! С самого начала моей работы в стенах родного вуза меня постоянно назначали на самые ответственные концерты. В пятидесятые годы я, чуть ли не единственный, был удостоен чести представлять концертмейстерское искусство Ленинградской консерватории на Всесоюзных и Международных конкурсах. «Ренессанс» в наших отношениях отныне приобрел стабильный и длительный характер.

Печ. по: Павел Серебряков: Воспоминания. Статьи. Материалы. Ред.-сост. Э.Барутчева, Г.Дмитриева, Н. Растопчина, Е. Серкова. Общ. ред. Н. Растопчиной. СПб.; Волгоград, 1996. С. 79–82.
Евгений Михайлович ШЕНДЕРОВИЧ (1918–1999), пианист, заслуженный артист России, дипломант Всесоюзного и международных конкурсов, концертмейстер (1948–1959) и преподаватель Ленинградской консерватории (1959–1976), профессор Московской консерватории (1976–1991).